— Я сделал неприятное для вас открытие, стармех.
— В самом деле?
— В самом. В рапорте вы написали заведомую липу.
— Что-нибудь еще?
— А еще; я понял — от Федотова вы решили избавиться и нечестно готовите материал для его списания.
— Все?
— Все.
— В таком случае я вам доложу: я сделал неприятное открытие для вас, помполит.
— А именно?
— Вы с капитаном по отношению ко мне поступаете точно так же, как я к Федотову.
— Не понимаю.
— Бросьте, комиссар, вы с Шубиным решили: любым способом сжить меня с судна, будьте хоть раз в жизни откровенны. А в таком случае — чем я хуже?
Знаменский от такого обвинения слегка ошалел и не сразу нашелся, что ответить.
— Ну, знаете… да… Раз выдвигается такое обвинение… и против меня, и против капитана, — пойдемте к капитану, поговорим все вместе.
Но это предложение Жабреву не понравилось.
— Боитесь серьезного разговора без свидетелей? Предпочитаете вдвоем на одного? Хотите спрятаться за капитанскую спину?
— А вы боитесь капитана, Жабрев. Ладно, пусть будет по-вашему. Я понимаю вас, капитана не пошлешь за пивом… Поговорим без него. Так вот, я считаю — с Федотовым вы допустили самую настоящую провокацию. И это более чем позорно. На такое, пожалуй, и Сомов бы не решился.
— Сомов бы не решился ставить под сомнение мой рапорт, это прежде всего, — буркнул стармех. — И, кстати сказать, я не стесняюсь сказать, что придерживаюсь сомовской школы отношения к людям. У него эта школа есть. И есть своя логика. А у вас только поиски… бесконечные… и сами вы не знаете, чего ищете… Какой-то кисло-сладкий гуманизм… Но люди, дорогой помполит, еще не настолько сознательны, чтобы розги заменять конфетками. Это, конечно, метафора — не вздумайте мне пришивать дело о розгах…
— Метафора не из оригинальных… Вы даже не отрицаете, что собирались без всякой причины расправиться с человеком, — задумался Знаменский, пытаясь постигнуть эту откровенность. Нет, не откровенность — откровенщину.
— По-вашему, я циничен? А по-моему — честен: да, мне не нравится ваш Федотов, и я хочу от него избавиться.
— Только потому, что он не сбегал за пивом?
— Не только. Он разболтан, не умеет работать, груб.
— Не умеет работать… С каких это пор? Груб… груб вами?
— И со мной.
— Но вы же с ним тоже грубы.
— Слушайте, черт вас возьми, ведь я же старший механик, а он — кочегар! Вы что, не уяснили разницы?
— Вот что, старший механик. Вы пожилой, опытный, интеллигентный по образованию человек…
Жабрев насмешливо поклонился.
— …Вы, извините за прямоту, поступаете как старый сапожник, из тех, которые Ваньку Жукова гоняли за водкой и били селедочной харей в рыло…
— Литературщина, — отмахнулся Жабрев.
— Да поймите, как вам не стыдно: у вас образование инженера, а вы сводите позорные счеты с парнем, который кончил пять классов.
— Слушайте, не хотите ли вы заняться моим воспитанием?
— Не знаю. Может быть. Если парторганизация сочтет нужным.
— Что вы хотите этим сказать?
— То, что я, как секретарь, предложу заслушать ваш доклад о воспитательной работе с людьми в машинной команде.
— Между прочим, я беспартийный.
— Это не меняет дела. Готовьтесь… Спокойной ночи.
Ночь эта, однако, для самого помполита не была спокойной.
Едва улеглось возбуждение от стычки с Жабревым, постучался начальник радиостанции.
— Простите, Николай Степанович, может быть, я зря придаю значение… решайте сами, вот…
Радиограмма была адресована старшему штурману Карасеву.
Знаменский дважды прочел ее. Улыбнулся.
— А как обычно поступают на судах при таких обстоятельствах?
Герман рассказал ему два аналогичных случая.
— А мы сделаем так… — и Герману пришлось убедиться, что помполит, человек еще наполовину сухопутный, обладал некоторым морским воображением.
Игорь Петрович сдал утреннюю вахту Володе Викторову и спустился с мостика в кают-компанию, позавтракать. Вошел и остановился. Хм… Кают-компания, чистая всегда, сегодня убрана была безукоризненно, палуба застлана ковром, парадным, который вытаскивали на свет божий только в дни торжественных приемов.
Буфетчица тетя Настя с накрахмаленной наколкой на голове ласково взглянула на старпома. Он опустился на свое место и вдобавок ко всему увидел на столе праздничный кофейный сервиз. А у своей тарелки горшочек с белой розой, гордостью тети Насти, из личной ее оранжереи. Роза была скромная, с единственным бутоном, но в море, что ни говори, живые цветы не на каждом углу.
Они и на суше-то не на каждом…
К розе прислонился картонный ромбик, на котором художественным почерком Вертинского было выведено: «Дорогой Игорь Петрович! В кают-компании вам ничего не подадут, не такой сегодня день. И не просите. В пассажирском салоне вас ждут капитан и группа товарищей».
— Это что за культурная революция? — немножко растерялся старпом.
— А вы идите, идите, там скажут…
— Может, у меня сегодня день рождения?
— Уж и не помните?
— Или меня назначили министром морского флота?
— Все может быть… идите, идите, ждут вас, давно уж… Только это… побрились бы сначала…
