Первого утром на «Оке» торжественно подняли флаг. Празднично позавтракали, поздравили друг друга, посидели немного молча, мысленно поздравили своих близких в далеком Мурманске, Архангельске, Ленинграде и в деревушках, не обозначенных на картах. И глаза моряков были заполнены той особенной добротой, которая — тоже — специфически-морская доброта. А уже потом бо́льшая часть экипажа сошла на причал с мячом и волейбольной сеткой. Поиграли, еще раз доказали превосходство организованности над силой: палубная команда из подвижных сухощавых ребят победила тяжелых кочегаров.
— Слабцы-ы! — петушились матросы, вызывающе осаждая кочегаров. А те, потерпев поражение, не всегда добродушно переругивались между собой, теряя великую силу командного единства.
— Еще бы, — лениво, скрывая досаду, тянул Федотов, — вы бы еще играли с нами в пятнашки. Давайте мужской спорт.
— Дуэль на рапирах? — ехидничал Вертинский.
— Зачем, давайте тянуть канат, — предложил кочегар.
— Ну и опять посадите.
— Дрейфишь?
— Нет, почему же? Самойлов, тащи конец! Покажем слабцам, что зря они хвастают своим копченым мясом…
Пока Самойлов бегал за канатом, Вертинский окружил себя матросами и горячо давал им тренерские наставления: «Главное, с ходу всем рвануть, с места стронем — и тяни… Понял?»
В перетягивании каната готовился принять участие весь экипаж. Капитан и помполит стали противниками, заняв почетные места в голове соревнующихся. Все веселились и подначивали, только старший механик стоял в стороне, покуривал и покровительственно улыбался.
Когда команды взялись за канат, казалось просто невероятным, чтобы легковесные палубники могли что-нибудь противопоставить широкоплечим мускулистым кочегарам. И в первую секунду кочегары стронули с места и вроде бы потянули за собой «палубу», но, видимо, часть из них первый выигранный шаг посчитала за окончательную победу, забывая, что главное — тянуть канат, а не острить.
— Взяли-взяли-взяли! — заверещал Вертинский.
Палубники дружно рванули, кочегары стронулись, попробовали упираться, не получилось, не успели… Матросы тянули их за собой с победным воплем.
— Ну что, слабцы, где ваш мужской спорт? — ревел Вертинский в самое ухо Федотову. — Слабцы вы, по всем статьям!
— Нечестно! — с непонятной логикой кричали кочегары. — Вы взяли неожиданностью, — подбирали они смутные, аргументы. — Вот давайте еще раз, и мы подметем вами весь причал…
Попробовали. На этот раз «палуба» победила даже быстрее — кочегары все еще разбирали причины и искали виновников первого проигрыша…
— Вот змеи! — признал Федотов и бросил канат.
— Ну, это уже лирика! — ликовал Вертинский, потирая поджарый живот.
— Вот так мы тянем и в судовой жизни, — начал Знаменский, когда они с Шубиным подняли с травы форменные тужурки и, замыкая шумное шествие, направились к «Оке». — Нет в машине руководителя, души нет… Стоит в сторонке и дрянненько улыбается.
— Перегибаете, Николай Степанович, — спокойно возразил Шубин. — Я думаю, стармех выправится со временем.
— Черт его знает… Боюсь, подведет он нас под монастырь…
И Знаменский рассказал Шубину о стычке с Жабревым, о его попытке списать с судна Федотова, о несчастье, которое постигло мать кочегара. Шубин слушал с удивлением.
— Вот это гу-усь, — протянул капитан и даже остановился. — Жалко, что вы отдали ему тот рапорт.
Потом они посоветовались, как им удобней принять участие в федотовской беде…
Со стороны Горохов почти не отличался от других матросов. Моряк как моряк… В душу каждому не залезешь, да и не каждый пускает в свою душу, что бы там ни творилось. Одни — просто боятся, другие не любят, третьи предпочитают разбираться в своих бедах сами. Горохов не любил откровенничать о себе, а теперь и боялся показать себя, настоящего.
Общества он не чурался — лихо забивал «козла», не пропускал ни одной картины, даже если смотрел ее в пятый раз. И вместе с тем Горохов не был человеком общительным. Все свое он носил с собой…
Он как бы делился на две составные: один Горохов — моряк «Оки», Горохов в море. Другой Горохов — моряк на берегу. И если на судне Горохов был под стать другим матросам, на берегу Горохов был гораздо больше самим собой.
Есть такая — теперь уже отживающая — категория, считающая, что моряк — это вообще особь статья… Накачает тебя в море, намаешься в шторм, в авралы, намучаешься без берега, без женщин, без твердой почвы под ногами — сойдешь на причал…
Сойдешь на причал — и все можно.
Все.
И получается, что само море, которое отнимает бо́льшую часть жизни, само море — явление временное и существует оно только для того, чтобы рано или поздно сойти на берег и, как говорят на флоте, — «заделать козу».
Конечно, в последние годы стало слишком уж строго — ни тебе подраться как следует, ни выпить, чтобы дым шел…
Раньше проще было — «шкары», фикса, кольцо золотое, женат не женат — не важно…
В Горохове эта, сравнительно еще недавняя, старина сидела крепко, хоть никто уже не носил «шкар», болтающихся вокруг ботинок, как юбка, и фикса отошла. Только и осталось — кольцо. Оно вросло в палец, не снимешь, а распилить — жалко. Не мешает — и ладно.
