— Кто его знает, — не поддержал помполит. Словно в подтверждение, на следующий вечер на «Оку» пришли два безработных моряка. Попросили покормить их. Их накормили. А потом Знаменский устроил что-то вроде пресс-конференции.
Один из моряков, постарше, был армянином, лет шестидесяти, с лохматой идеально седой шевелюрой, Казарьян. Русское подданство он утратил еще мальчишкой, но по-русски говорил довольно прилично, не забыл. По его словам, он одинаково хорошо владел любой корабельной профессией рядового состава, но в последние годы охотней всего плавал коком.
Его компаньон по скитаниям, грек, принадлежал к той возрастной категории, когда уже трудно определить: еще молод или уже стар? Было ему лет сорок пять, плюс-минус восемь. Панаиоти, так звали грека, тоже был профессиональный моряк, универсал по машинной части.
Оба приятеля поднакопили деньжонок и несколько месяцев назад сошли с голландского судна на берег в Руане. Им хотелось отдохнуть, как порядочным людям.
— Постойте, как это — сошли на берег? Взяли чемоданы и оставили судно? — спросил Знаменский, решивший отжать из этих двух все возможное, как из наглядных пособий.
— Нет, не совсем… Мы уже пожилые люди. Мы не можем безрассудно жить на берегу и тратиться с треском. Мы с Панаиоти держимся вместе лет пять. Вдвоем как-то легче бродить по свету… О том, что мы собираемся уйти в Руане, я сказал боцману, а Панаиоти своему механику еще в море. Но вы задали довольно странный вопрос… Кому какое дело, где и когда мы спишемся с судна? Вот быть зачисленным в команду — это дело другое, тут побегаешь по судам не одну неделю. А списаться легко, как выпить бутылку пива…
— Вы списались полгода назад? — спросил третий механик, совсем еще юноша. — У вас такой длинный отпуск?
— Какой отпуск? Я же говорю — мы сошли на берег, уволились, захотели по-человечески отдохнуть. Здесь, во Франции, есть где отдохнуть моряку…
— Но вы же вернетесь на это судно?
— Зачем? — удивился Казарьян.
— Значит, вы вернетесь на одно из судов этой же компании? — спросил Знаменский.
— Вряд ли… Слишком много на свете компаний… Кончились деньги — ищи пароход. Вот мы с Панаиоти уже третий месяц ищем себе пароход и ругаем друг друга, что сошли со своего «голландца» здесь. Здесь трудно устроиться. Надо ехать в Норвегию, там нужны моряки…
— Мне неясно, — смущенно улыбаясь, сказал Володя. — Оба вы граждане Греции, а плавали на голландском судне, сейчас живете во Франции, а собираетесь в Норвегию…
— А я вас не понял, — тоже улыбнулся Казарьян.
— Видите ли, — сказал Знаменский, — наши русские моряки плавают всегда под советским флагом. Если наш моряк остается за границей, чаще всего по внезапной болезни, то потом он возвращается на Родину за счет государства. А дома моряк назначается на свое судно, на котором плавал до болезни… Мы годами плаваем на одних и тех же кораблях…
— Ага, понимаю, — сказал Казарьян. — Мы не так, мы плаваем под любым флагом… Панаиоти, — обратился он к своему товарищу и после короткого диалога по-гречески продолжал: — Вот Панаиоти не был в Греции четырнадцать лет. И когда будет — сам не знает. Где помрет или под каким флагом потонет — тоже не знает…
Казарьян сказал — «потопнет».
— Простите, а вам разве все равно, под каким флагом плавать? — осторожно спросил старпом.
— Эх, товарищ! Конечно! Какая разница, под каким флагом тебе платят деньги? Лишь бы хорошо платили и в твердой валюте. У настоящего моряка нет родины и нет любимого флага. Все хороши… — Казарьян усмехнулся. — Когда выпьешь лишнего, тогда полиция вспомнит о родине: блондин, лысый, рост шесть футов, глаза голубые, немец…
— А как же ваша семья? Где она живет? — спросил кто-то из дальнего угла. Но прежде чем ответить на этот вопрос, Казарьян снова о чем-то переговорил с Панаиоти. Оба смущенно и невесело улыбнулись.
— Я понимаю, — натянуто сказал Казарьян, — я понимаю, что для вас это странно, но у нас, профессиональных моряков, семьи нет. Ведь я же говорю — мы бродяги. А какой женщине нужен такой муж?..
— Невеселая у вас жизнь, други, — вздохнул повар Андреич и пошел заварить чайку для гостей, да там еще где-то пироги остались от обеда…
«Шеф», как чаще всего звали в команде Андреича, отправился к себе на камбуз серьезный и расстроенный. Как же… промотали жизнь люди, состарились, ни тебе кола, ни двора… «Условность», говорит… Это его-то, Андреича, родное село под Винницей — условность? Или Оксана, малость раздобревшая под старость, — условность? И оба его сына — условность? Ничего себе, условность, такие-то хлопцы…
«Ока» уходила из Руана. Ночь прошла в сложном плавании по Сене. Под утро за луга в нижнем течении реки зацепился туман, теплый и густой. Судно осторожно двигалось вперед по локатору, который, как известно, отлично работает в ясную погоду и привычно капризничает, как только видимость ухудшается.
Капитан и лоцман — тоже привычно — нервничали.
За баром туман несколько рассеялся, видимость достигала уже полумили, но зато окончательно отказал локатор.
