Приходила на суда новая молодежь — образованная, начитанная. Новый матрос пошел — днем палубу драит, авралит, все что надо — а вечером нос в книжку… Заочники…
Горохов, внутри себя, жил по старинке. В порту, в своем конечно, — «давил газ», но в меру, чтобы ко времени самому найти дорогу в порт и по трапу подняться твердо.
С тех пор, как в жизнь Горохова так напористо и бесцеремонно вошел «шеф», мистер Шварц, вошел в душу к нему с его же, Горохова, помощью, с тех пор матрос чувствовал себя неуютно на этом свете.
Горохов привык жить просто. По старой моряцкой формуле — плоское тащи, круглое кати… «Нас толкнули — мы упали, нас подняли — мы пошли…» Сколько их, этих формул, бродило раньше по флоту…
Горохов теперь уже не мог вернуть себе привычного бездумного спокойствия. И не мог разобраться, что же с ним происходит. Смутно жалел он о том, что так легко клюнул на Кэт, но в общем не придавал значения всему случившемуся. Пока никто не знает — рассуждал он про себя — ничего такого… Хочу — пошлю этого Шварца к чертовой маме, хочу — как захочу…
Но большой уверенности в себе у Горохова не было.
Не стало прежней привычной гороховской жизни — все по расписанию: накормят, напоят, вовремя белье сменят. Спать ложиться, вставать — все на судне по расписанию. Втягиваешься — и ко времени проголодаешься, и ко времени устанешь.
Не было раньше с Гороховым такого, чтоб днем набегаться, а вечером не заснуть. Бывало, только в подушку головой — и готов. А теперь не спалось. И думалось как-то беспорядочно, смутно, неопределенно.
Была когда-то в ходу еще одна формула. О «шикарной жизни». К ней Горохов стремился, не очень четко представляя себе этот шик. Но в понятие это определенно входила обеспеченная праздность, не отягченная строгой моралью. Чем обеспеченная — это вопрос второй и не самый важный. К такому шику Горохов и стремился, надеясь не столько на себя, сколько на счастливый случай. Как на лотерейный куш. Случай с Кэт показался ему зарей этой новой жизни… А уж потом пришла бессонница и неуверенность.
Второго мая во второй половине дня почти весь экипаж ушел в город. После долгих колебаний Горохов тоже решил сойти на причал. Он задержался в каюте, стараясь придать своей внешности тот блеск, который однажды был им достигнут под умелым руководством мистера Шварца. Радист с двумя кочегарами, гороховские партнеры по увольнению, проявили нетерпение и ушли, не дождавшись его.
— А где же Герман Николаич? — влетел в каюту помполита Горохов. Николай Степанович разговаривал в этот момент с капитаном. Оба они стояли в легких плащах и, видимо, тоже собрались прогуляться.
— А я считал, вы уже ушли, — неопределенно сказал Знаменский.
Горохов пожал плечами: никуда он не уходил…
— Пойдете в город завтра, — сказал Знаменский. — Не нужно опаздывать.
— Почему завтра, — сказал Шубин, — пусть идет с нами, а?
Перспектива прогулки по городу в таком солидном сопровождении не очень понравилась Горохову, но и деваться было некуда, сам напросился.
— Мы заедем к агенту, — сказал Шубин, — а потом пройдемся по городу. Согласны? Пошли!
На причале стояла машина. Шубин сел рядом с шофером, Горохов и Знаменский — на заднее сиденье. Пока ехали в контору агента, шофер подробно отвечал на вопросы капитана, в основном о городе. Когда Шубин находил сообщение автомобильного гида особенно интересным, он переводил его своим спутникам. Через двадцать минут остановились на правом берегу Сены.
— Горохов, вы можете обождать нас в машине или, если хотите, пойдемте с нами наверх, — предложил Шубин.
— Я обожду.
Горохов достал пачку «Казбека» и, прежде чем закурить самому, учтиво дотронулся до шоферского плеча. Тот обернулся и, как показалось Горохову, очень внимательно посмотрел на него.
— Кури, друг, — сказал Горохов, чувствуя неловкость от слишком пристального взгляда.
— Благодарю, Базил-четырнадцать… Мне поручено передать вам привет от Кэт, — очень чисто сказал по-русски шофер. И взял папиросу.
Горохову показалось, что его хватили камнем по голове.
— Как это у вас говорится, Базил? На ловца и зверь бежит…
— Да…
— Я так и думал. Вы долго не приходили… И в Европе вас не было…
— Ремонт, — объяснил Горохов, все еще держа перед собой пачку папирос. Шофер кивнул:
— Я так и думал. Слушайте внимательно, Базил. Эту коробку вы должны отдать в Кильском канале…
— Кому?
— Черт подери, тому, конечно, кто передаст вам привет от Кэт. Я не знаю, серьезное это поручение или просто учебная проверка, — шофер глядел в глаза Горохову твердо и холодно, — но выполнить его нужно осторожно и тщательно. — Шофер передал матросу продолговатый предмет величиной с опасную бритву, в твердом чехле. — Я не знаю, серьезно это или нет, — повторил он, не спуская с матроса цепкого взгляда, — но для последствий это безразлично. Вы понимаете, Базил?
Горохов поспешно спрятал футляр во внутренний карман куртки. И сам почувствовал, как дрожат руки, как он противно-суетлив. Шофер отвернулся, вынул газету из кармана и больше не обращал на Горохова внимания. Горохов сжался на заднем сиденье и тоже молчал. А что, собственно, мог он сказать?
