Впервые Горохов пытался разобраться в себе самом. Он с трудом распутывал собственные сложности, чувствуя себя разбитым и несчастным от одной необходимости напряженно думать… Несколько раз он порывался выбросить за борт эту аккуратную коробку, а связного от Кэт послать ко всем чертям и через него передать шефу, чтоб и тот катился…
Но каждый раз он останавливался: сунут нож под ребро в темном переулке — и привет…
Словом, в Кильском канале, когда капитан поручил Горохову проводить немецкого рулевого в столовую команды, бедный Базил-14, едва услышав первый слог своих позывных, сунул в руку немцу проклятую коробку… И облегченно вздохнул.
Вроде сошло. Никто ничего не увидел. Да и не мог увидеть. Ладони снова вспотели, и Горохов с досадой вытер их о штаны.
«Надо увольняться, рвать надо», — подумалось как-то безразлично, без прежней решимости…
Когда «Ока» прошла Кильский канал, Шубин получил указание пароходства: взять в Польше уголь и следовать из Гдыни в шведский порт Лулео, в самую северную часть Ботнического залива. Из Швеции «Оке» планировался полный груз руды в Польшу. Сразу за этим предстояло выполнить точно такой же рейс.
Шубин обрадовался радиограмме. Короткие переходы из Гдыни в Лулео и обратно с полным грузом в обоих направлениях давали «Оке» преимущества, о которых он, Шубин, вчера еще и не мечтал.
«Оке» крупно повезло… Шубин вызвал к себе предсудкома и помполита.
— А где это Лулео? — равнодушно спросил Знаменский. Шубин объяснил.
— Значит, еще недели три не будем в совпорту, — уныло подсчитал Волков.
— Это верно, — пожалел и Шубин. — И все-таки удача. Два перехода дадут нам приличную прибавку к плану, шесть тысяч тонн груза, почти при той же затрате времени, какая планировалась раньше…
Радостное возбуждение Шубина передалось, наконец, и его собеседникам. Вечером Шубин коротко доложил всему экипажу обстановку и предложил сделать в мае один короткий рейс сверх плана.
Знаменский слушал цифры, которые называл Шубин, и всматривался в лица моряков. Присутствие капитана в столовой никого не угнетало. Он не давил на сознание своей образованностью, нашивками, неограниченной властью. Разговор Шубина вызывал у людей приятное чувство деловой сосредоточенности, а не досаду и не зевоту. Тонны, мили, сутки, рубли-копейки — становились общей заботой, общей тревогой, общим интересом…
Перед приходом в Гдыню Шубин пригласил на мостик всех штурманов.
— Вы знаете, товарищи, — сказал он, — что переход в Гдыню мы совершили под фактическим руководством старпома? И я должен отметить, что мне, как капитану-наставнику, ни разу не потребовалось отнять у него инициативу. Весь переход совершен им совершенно самостоятельно, без ошибок и без всяких подсказок. Поздравляю вас, Игорь Петрович!
Шубин пожал старпому руку. Игорь Петрович засмущался и даже покраснел, чего раньше за ним не водилось.
— Но не считайте, что вы уже подготовленный капитан, не торопитесь… Я по себе знаю — пока ваша уверенность в значительной степени опиралась на мое присутствие… Есть капитан Шубин, и он в любую минуту подскажет, если где затрет… Это пока очень существенно. Кроме того, сейчас лето, сезон «дамского плавания». Но это к слову, чтоб не перехвалить…
Игорь Петрович ничего не сказал, только благодарно взглянул, пожимая капитану руку. Старпому показалось, что Шубин от этой похвалы испытывал не меньшее, а может быть, и большее удовольствие, чем он сам.
Игорь Петрович пришел к себе в каюту, рассеянно остановился у зеркала. Долго созерцал себя. Точно как несколько месяцев назад, когда Сомов прогнал его с мостика… Потом он увидел Люсю, которая всматривалась в него с фотографии. Он снял снимок с переборки. И немножко пожалел, что Люся не была на мостике пять минут назад, не слышала Шубина. Потом он снова подошел к зеркалу и попытался как-то совместить Люсино лицо со своим, попытался представить сына. Получалось что-то расплывчатое… Хорошо бы лоб Люськин — не большой и не маленький… И уши, пожалуй, и нос, аккуратный, ровный нос. Губы у Люськи тоже ничего, пропорциональные губы. У Игоря Петровича нижняя выдается вперед лишку. В общем, м-да…
Как и большинство северных городков, Лулео каждый год надолго впадал в зимнюю спячку, потому что в городской жизни порт, замерзающий на зиму, занимал слишком большое место.
Открытие навигации для таких городков подобно веселому пробуждению. Весенний приход первых судов вызывает у горожан радостное возбуждение, насколько можно говорить о радостном возбуждении, имея в виду флегматичную уравновешенность скандинавов.
