— Я здесь, — доктор склонился над Федотовым. Стармех стоял молча и молча курил. Когда Федотов упал лицом вниз, Жабрев сделал к нему движение, но Волков успел опередить его. Стармех повернулся и медленно стал подниматься по крутому трапу…
Час спустя после того как на левом котле заглушили две трубки, Алексей Михайлович положил рапорт на стол капитана. Он докладывал, что полный ход смогут дать к вечеру. Это означало теперь потерю всего шести часов хода. Рапорт заканчивался просьбой вынести поощрение кочегару Федотову.
— Если бы не он, прямо и не знаю, как бы мы… — добавил Алексей Михайлович.
На следующий день «Ока» вошла на рейд Виндавы. С буксира на борт поднялся лоцман.
— Что это за дымки на горизонте? — спросил Шубин, пожав руку лоцману.
— А-а, идут… куча мала… — почему-то раздраженно сказал лоцман. — Вон, на буксире, вся лоцманская служба Виндавы. Сейчас начнется цирк! Вам еще повезло, опоздай вы на два часа, настоялись бы у нас на рейде… Ну что ж, пожалуй, вира якорь, капитан…
«Повезло», — усмехнулся про себя Шубин…
Знаменский еще не приобрел солидной известности на берегу, но зато экипаж «Оки» относился к нему с уважением и безоговорочно признал своим наставником, своим «духовным отцом». Все понимали, как много было, вложено Знаменским личных усилий, прежде чем сомовские морские поденщики превратились в слаженную семью.
Шубин, к сожалению, имел в прошлом печальный опыт — когда помполит пользовался авторитетным признанием берегового начальства, а в глазах экипажа представлял собой пустое место. Плавание с таким помощником состояло из постоянного улаживания бесконечных конфликтов, которые самому помполиту, казалось, приносили настоящее удовольствие…
Морякам на «Оке» особенно пришлось по душе как раз то обстоятельство, что и капитан, и первый помощник работали дружно, без мелочности, которая порой поднимается в людях в долгом отрыве от берега. Работали, как один человек, внимательный, сложный, энергичный.
Горохов тоже потянулся к этой общей семье, понимая, однако, что только ценой молчания или постоянного обмана мог еще оставаться на «Оке». Но теперь в нем почему-то поднималось непонятное отвращение к обману. Во всяком случае, раньше он одинаково охотно врал и другим, и себе. Теперь он все чаще становился откровенен с собой самим и чувствовал, как прошлая ложь давит на него. Он отравился собственной неправдой…
Горохов понимал теперь: Шварц смотрит на него так же, как ассенизатор смотрит на свою рабочую лопату. Горохову не хотелось быть лопатой в чьих-то руках. Он не испытывал никакой враждебности ко всему русскому, ко всему, что его всегда окружало. Пожалуй, наоборот, — именно теперь он четко понял: никуда ему не деться от своей России, от своих ребят, от своего старого парохода… Вот жил-жил, и не думалось ни о чем таком… Влип, клюнул, попался — и задумалось… И понял — не надо ему никакой другой жизни, чужой он всему этому показному шику, которым затмил ему пьяные глаза ловкий шеф…
Несколько раз Горохов собирался хотя бы намеками поделиться своими несчастьями с Максимычем. Не решился. Потом как-то вечером отправился к помполиту, даже вошел в каюту. Но вместо откровенного разговора молча отдал ему французский журнал, который Казарьян оставил в столовой команды, а он поспешил присвоить: красавица на обложке чем-то напоминала ему Кэт…
Душевное смятение раздирало Горохова, он не знал, куда броситься… А тут «Ока» пришла в Виндаву. И Горохов решил отчаянно напиться и под этой маркой отстать от судна. Одним из первых он сбежал по трапу на берег. Чтобы уже больше не вернуться на «Оку».
Чем больше Николай Степанович плавал на «Оке», тем ближе становились ему моряки. И сам он с каждым днем все решительнее терял связь с берегом и крепче привязывался к морю. К людям, с которыми плавал.
Глядя в иллюминатор на прибрежные домики Виндавы, он с удовлетворением думал о том, что для него на «Оке» теперь, пожалуй, больше и не осталось белых пятен. Людей он знает хорошо. И к нему, кажется, относятся все с настоящим доверием… И приятно было сознавать, что доверие это заслужено.
В каюту без стука вошел старпом. Вошел и сел, не говоря ни слова.
— Что случилось, Игорь Петрович?
— Горохов… что с ним, пока не знаю, но отпустил его я до восьми утра. Сейчас половина десятого… В последние дни он был чем-то подавлен, все вбок смотрел… Впрочем, может быть, мне и показалось.
— Было бы хорошо, — помрачнел Знаменский и набросил на плечи пиджак.
В коридоре надстройки он встретил аккуратно одетого Максимыча.
— В город? — спросил помполит.
— Да, собираюсь…
— Пойдем вместе.
— Опять в милицию? — прищурился Максимыч, видимо, зная, о ком речь. Николай Степанович печально кивнул.
В отделении милиции их встретил тот же усатый дежурный лейтенант, с которым они однажды ночью уже имели беседу.
— Как плавается? — спросил дежурный, когда Николай Степанович и Максимыч уселись на широкую дубовую скамью, рядом со столом.
По вопросу, по выражению лица лейтенанта Знаменский понял, к сожалению: они сразу же напали на верный след.
