Жалко, что нельзя вернуть человеку жизнь, как ученическую тетрадку с подчеркнутыми в ней ошибками. Единственное, что можно, — подчеркивать ошибки в назидание живым. И не забывать их — ни свои, ни чужие, ни общие…
Николай Степанович закрыл иллюминатор, зябко поежился.
Конечно, «Ока» сейчас не та, что была при Сомове. Хотя, конечно, именно Сомову обязаны люди таким запасом добрых намерений, такой податливостью к доброму слову и доброму делу. Парадоксально, однако — фактический факт…
После митинга, посвященного памяти Горохова, Шубин зачитал телеграмму из пароходства.
Воистину, все в жизни рядом — горе и радость, счастье и беда…
«Оке» присудили второе место за квартал по министерству.
Но смерть матроса тенью легла на эту радостную весть — о втором месте, о голубом вымпеле и большой денежной премии.
Весь рейс прошел грустно, под этой тенью…
За все летнее плавание «Ока» ни разу не стояла в советском порту более двух суток. Поэтому приход в Калининград превращался для моряков в настоящий праздник.
Едва пароходство дало «добро» на чистку котла в Калининграде, в каютах судна вспыхнуло подозрительное оживление.
Радиограмма пароходства пришла на «Оку» поздней ночью.
До порта оставалось еще суток пять хода, но свободные от вахты моряки дружно повыскакивали из нагретых коек, забегали по коридорам, толкая друг друга в бока со значительным выражением…
К двум часам ночи радист разослал в эфир восемь крепких и три простых поцелуя, каждой приглашенной на судно жене.
После этого на «Оке» воцарилась относительная тишина: «женатики» повалились обратно в койки, но вряд ли хоть один из них сумел уснуть до выхода на утреннюю вахту.
Николай Степанович тоже принадлежал к «женатикам» и тоже послал своей Кате приглашение.
В ясном небе тускло светила белесая луна, совсем не похожая на серебристый сверкающий слиток, который в этот час можно было увидеть в темном небе Украины или на Средиземноморье.
Тонкие призрачные облака тянулись своими краями к этой малокровной луне.
Море, по-летнему доброе, безмятежное, дремало под пологом мертвой зыби.
Тупой нос «Оки» утюжил сонные волны, и они откатывались в стороны, убегали за корму белой ковровой дорожкой.
Николай Степанович невольно залюбовался робкой бледностью красок. Где-то в самой глубине сознания шевельнулось сожаление: жаль, что он так поздно узнал все это — морские звезды, морскую даль, море… Ему даже подумалось, что его характер, взгляды на жизнь, привычки и убеждения, наверное, обрели бы особую глубину и точность, если бы он смолоду узнал море.
На палубе, у надстройки, у иллюминаторов, в каютах стояли, курили, молчали моряки.
Стоят, молчат, курят…
Радиограммы «женатиков», выпущенные Германом в неизмеримые пространства эфира, веселыми голубями разлетелись по своим адресам и вызвали в разных городах ответную волну радостного возбуждения и острых тревог. Зазвонили телефоны, озабоченно забегали из дома в дом, из подъезда в подъезд растрепанные женщины, изменившие на этот раз привычке жертвовать временем в угоду косметике и прическе. Начинался береговой семейный аврал.
— Вы едете?
— Обязательно!
— Представьте, не отпускает начальник!
— Собака он, ваш начальничек…
— Уже достала билет?
— По-вашему, надо взять и светлое пальто?
— Берите, на всякий случай.
— Не могу, же я ехать, чего доброго, рожу в вагоне…
Их было одиннадцать, женщин, приглашенных мужьями в Калининград, и все они вертелись в вихре бестолковых встреч, странных порой вопросов.
Здесь автор просит извинить его: в этом месте книги само собой напрашивается длинное лирическое отступление, посвященное жене моряка. Но у автора нет слов. Просто нет — и все тут. И пусть уважаемый читатель извинит автора, это не рисовка, в самом деле — нет нужных слов. Все они кажутся мелкими, незначительными, ломкими.
…Ведь могла же она полюбить токаря, тракториста, шахтера, бухгалтера, завмага (не худший вариант). Или берегового врача. Могла бы жить неразлучно с избранником своего сердца, делить с ним радости и огорчения, помогать ему и принимать его помощь, растить детей, искать общие увлечения и стариться вместе…
Но сердцу не прикажешь. Полюбила, вышла замуж, а уж потом узнала, что это такое — жена моряка.
Да… жена моряка…
Тебя обижали в проходных порта, обижали только за то, что ты слишком торопилась увидеться с мужем. От тебя холодно требовали справок, заверенных всеми управдомами Советского Союза, каких-то отношений, свидетельств с круглыми печатями… Тебе случалось ехать, плыть, лететь, выплакивать срочные, вне всякой очереди билеты, — для того только, чтобы хоть раз за три месяца увидеться с мужем, прижаться к родному плечу… Ты с нечеловеческим трудом добиралась до Одессы, куда собиралось зайти судно твоего мужа. И ты добиралась, наконец, до желанной Одессы в тот самый час, когда по изменившейся воле далекого начальства судно входило в запыленный цементный Новороссийск…
