Потом, оставив за спиной тысячи километров, ты возвращалась домой, так и не повидав мужа, а в душное купе вагона, словно в насмешку над тобой, садился попутчик с командировочным бланком вместо сердца, цинично ощупывал тебя глазами, а узнав, что ты жена моряка, — спокойно предлагал свою любовь до Москвы…
И приходилось просить проводницу — «переведите в другое купе…» А потом, в этом другом купе, плакать злыми бессильными слезами.
Жена предсудкома «Оки» Нина Волкова стояла перед столом своего начальника, который уже дважды сказал «не могу».
Нина, молодая, хорошенькая, работала экономистом, всем в отделе нравилась. И начальнику — тоже. Как безупречный работник, разумеется.
Тоненькая, изящная даже в своем стареньком платье с нарукавниками, в этот момент она напоминала начальнику чугунную тумбу, за которую в порту привязывают канатами пароходы. Как, бишь, они называются?.. Забыл…
Он знал, конечно, что в конце концов ему придется уступить, что он разрешит ей этот недельный отпуск, за свой счет, разумеется И как всегда, возьмет на себя часть ее работы. Но ему действительно надоели ее поездки к мужу и дополнительная нагрузка, когда она уезжала! Из неизбежности этих поездок он старался извлечь хотя бы чисто практическую пользу. Ему всегда хотелось укрепить за собой авторитет чуткого руководителя. А какой уважающий себя начальник сразу выполняет просьбу подчиненного? словно это ему ничего не стоит? И может ли в таком случае подчиненный оценить чуткость начальника и ту жертву, которую начальник приносит, выполняя «внештатную» просьбу?..
Нина Волкова никогда не проявляла настойчивости, была очень мягка и даже пуглива. Начальник говаривал, что с таким характером выше рядового экономиста ей не подняться.
Но, когда дело касалось свиданий с собственным мужем, когда вопрос — ехать или не ехать — зависел только от соотношения характеров, Нина мгновенно преображалась. В ее тоненькой фигурке обнаруживалось столько твердости, что начальник начинал колебаться: скоро на пенсию, и не передать ли бразды правления этой девчушке? Чувствуя на себе ее взгляд, он отрывал от бумаг строгие глаза и мрачно спрашивал:
— Опять?
Нина протягивала листок, из которого следовало: «Да, опять».
А собственно, что — опять? Последнее «опять» было месяца три назад.
— Да, — говорила она уже вслух. — Опять, — говорила она голосом, каким при некоторых обстоятельствах командуют: «Подними-ка руки вверх…» Даже не командуют — «Руки вверх!», а как бы просят, извиняясь за беспокойство: «Поднимите-ка руки…» И от спокойной этой вежливости становится по-настоящему страшно, волосы дыбом, а уж руки — само собой…
Едва начальник сказал свое решительное «не могу», Нина привычно обратила внимание на то, что начальник снова напоминает ей самого рядового осла. У него было длинное, землистого цвета лицо, и глаза, которые никогда ничего не выражали, осуществляя единственную функцию: видеть.
В окне за его плечом грустно торчала береза да тоскливо краснел кусок ободранной кирпичной стены на фоне серого неба.
— И чего вы надоедаете мужу? — брюзжал начальник, колупая конторскую клеенку.
«Типичный осел», — думалось Нине.
— Вы, видимо, уже стары, чтобы понять, зачем я ему надоедаю.
— Гм-м… какая самоуверенность…
— Сергей Петрович, подпишите заявление, у меня еще уйма работы до отъезда.
— Не подпишу! — слегка зверел начальник. — Потому и не подпишу, что много работы.
— Я не пойду домой и к утру все закончу.
— Я же сказал — идите!
— Никуда я не пойду. Высохну в мумию, и вы будете отвечать, — пыталась Нина смягчить международную обстановку шутливой угрозой. — Поймите, Сергей Петрович, я же не могу не видеться с ним хотя бы в два-три месяца раз… Ну, представьте, что вы постоянно уезжали бы надолго от своей жены…
— Представляю! — мечтательно воскликнул начальник и даже подобрел на минуту от таких приятных представлений.
Тут в кабинете появлялся очередной посетитель, и Нине приходилось обрывать атаку. Но едва начальник оставался один, она снова занимала свое место, чтобы высохнуть в мумию.
Так ей приходилось вести длительную осаду, иногда целый день. Но не было еще случая, чтобы верх одержал строгий начальник.
На этот раз Нина одержала легкую победу со второго захода. Сергей Петрович взял карандаш и, значительно хмурясь, дюймовыми буквами начал резолюцию: «Разреша…»
— Что вы делаете, это не мое! — успела крикнуть Нина.
Сергей Петрович оторопело взглянул под карандаш: «…связи острой нехваткой кирпичных изделий, а также…»
— А, черт дери! — и красный карандаш тем же шагом прошелся по диагонали заявления Волковой.
Нина стояла у стола начальника и любовалась его седой головой, складно посаженной на сутулые плечи. От его фигуры веяло нелегким конторским благородством. Это впечатление усиливали его глаза. Нина никогда не видела таких выразительных, добрых, ослиных, глаз… В окне за его плечом веселилась березка, клочок ослепительного неба сиял, приветливо и обнадеживающе.
— Если у меня родится сын, я назову его Сергеем…
— Не болтайте, пожалуйста, глупостей в рабочее время, — продолжая хмуриться, сказал Сергей Петрович.
