— Нормально плавается, — вздохнул помполит. — Там? — кивнул он на дверь, окованную железом.
— Нет… на этот раз хуже.
— А где? — почти равнодушно спросил Знаменский, наперед зная, что придется идти в вытрезвитель.
— Он в больнице. Я знаю немного. Да вряд ли кто-нибудь, кроме него самого, знает подробности… А Горохов ваш без сознания, и, говорят, нет надежды…
— Несчастный случай?
— Нет… кажется, нет…
…Около семи утра постовой милиционер услышал за забором у реки, как раз напротив порта, ругань и стоны. Он глянул в щель. По другую сторону забора на земле катались два человека. Потом сверкнул нож. Постовой перемахнул через забор, но поздно — на траве перед ним уже корчился человек, а другой, с финкой, кинулся бежать. Скрыться ему не удалось, постовой бросился следом, дал предупредительный выстрел… На выстрел выскочили матросы с ближнего тральщика. Схватили того, с финкой. «Держите», — крикнул постовой, а сам бросился к человеку на траве. Тот лежал мертвенно-бледный, и только пальцы чуть шевелились, будто что-то вспоминали…
Постовой наклонился к самым губам умирающего и утверждает, что слышал совершенно явственно: «Шпион… Минна Карловна тоже…»
— Все в протоколе, — сказал лейтенант.
— А что тот, второй? — спросил Максимыч.
— Второй? Он прибыл к нам западногерманским судном, числится радистом. Мы сдали его куда надо, там занимаются…
— Как попасть в больницу? — спросил Знаменский после короткой паузы. Дежурный позвонил по телефону. Через минуту за окном остановилась машина.
— Идите, вас подвезут. Так скорее…
Главврач оказал представителям «Оки» очень серьезное сопротивление.
— Нельзя, товарищи, человек при смерти, — главврач холодно сверкал стеклами очков. Знаменский смотрел туда, за холодные стекла.
— Поймите, доктор, я косвенный виновник этой истории… И я должен нести за своих людей ответственность.
Главврач нахмурился.
— Хорошо. Но только вы один… раз вы… косвенный.
В маленькой палате лежал только Горохов. У изголовья стоял высокий штатив с тонким резиновым шлангом. Знаменскому некогда было рассматривать.
Горохов лежал на спине. Лицо неподвижное, бледное, нос заострился. Николай Степанович в жизни своей насмотрелся на умирающих. И, взглянув в лицо Горохова, понял: не выживет.
— Хватит, — врач указал Знаменскому на дверь.
В этот момент веки Горохова дрогнули. Николай Степанович стоял у его ног. Горохов смутно взглянул ему в лицо, но вряд ли он что-нибудь видел…
Ночью «Ока» вышла в море. Утром радист принял радиограмму: «4.30 не приходя сознание Горохов скончался…»
— Да… тяжело… — Шубин взглянул на помполита. — Вы знаете, есть такие люди, как этот матрос, — совершенно не способные на откровенность… Горохов из такой породы. Я встречал таких… И потом, я думаю, ему просто не хватило времени на признание, он просто не успел. И последний его шаг подтверждает это. Так что, Николай Степанович…
— Дело не только в смерти физической, Вячеслав Семенович. Дело в том, что он умер еще до того, как его пырнули ножом. А я не увидел. Замечтался, старый осел, распустил розовые сопли…
— Да… — сказал Шубин. — Мой вам совет, выпейте стакан водки и отправляйтесь спать. Сейчас это лучшее средство.
— Не хочется… Ведь вполне вероятно, что завербовали его, когда помполитом здесь был я…
— И что же?
— А из этого следует, что помполит я ни к черту и партиец близорукий.
— Знаешь, комиссар, давай-ка без самосожжений… Хвоста нам, конечно, накрутят, но, во-первых, еще неизвестно, когда его завербовали, а во-вторых, как завербовали, если пришлось убрать его да еще в советском порту.
— Н-да… но как бы там ни было — Горохов член нашей команды. Он умер сегодня утром, и нужно устроить траурный митинг. Скажем все как есть. Скажем, что Горохов погиб от руки шпиона. Скажем, что на него падают тяжелые подозрения. Скажем, что Советское государство готово в любую минуту оказать нам и помощь, и поддержку. Ведь самое важное — чтобы человек не пугался, если уж споткнулся, и не лез трусливо в свою скорлупу…
Шубин взглянул в иллюминатор.
— Ну вот и открылся маячок, Эландсреф… Ложитесь, Николай Степанович, а я пойду на мостик. Собрание проведем вечером.
Вечернее солнце, большое, унылое, окутанное редким туманом, скатилось к оранжевому воспаленному горизонту и, казалось, никак не решается окунуться в эту неопрятную мешанину воздуха и воды…
Николай Степанович походил по палубе, потом по каюте, из угла в угол.
Уснуть он не смог, хотя часы показывали половину третьего утра…
Смерть Горохова, конечно, прежде всего — следствие крайнего индивидуализма.
И, как бы ни успокаивал Шубин, — его, Знаменского, вина тут есть…
И общая вина — тоже есть…
Николай Степанович открыл окно в каюте, ветер ворвался, затрепал занавеску.
Вот так, бывает, стесняешься в знакомом человеке его самого, его эгоизма, его болезненного самолюбия или жадности его…
Стесняешься, ищешь, как бы тактичней подступиться, обходишь острые углы — чтобы не обидеть, не задеть нежных струн. А потом, как с Гороховым, и помочь нечем.
И твоя тактичная медлительность, и общая ошибка в отношении к тому же Горохову оборачиваются потерей жизни…
