— Вы не верите в мои силы? — совсем весело спросила Нина.
— Сейчас тяжело с билетами, я позвонил начальнику вокзала, билет забронирован, на ваше имя, возьмете у дежурного.
— Второго сына я тоже назову Сергеем, — сказала Нина, и это было лучшее, что она когда-либо сказала своему начальнику.
И вот, наконец, все волнения убегают назад вместе с полями-перелесками… Звучит в душе тихий вальс, еще никем не написанный, вальс надежд и ожидания. Начинается этот вальс со слов «мне хорошо» и кончается теми же словами.
Рядом с Ниной Волковой в купе сидела Люся, теперь, пожалуй, Людмила. Она была очень похожа и на ту Люсю, которая когда-то заняла первое место по плаванию в Одессе. И в то же время в ее внешности, манере держаться произошли большие изменения. О которых она сама, может быть, и не очень еще подозревала. Люся, сидевшая в купе скорого поезда, была теперь молодой женщиной с ярким лицом русской красавицы, а прошлая ее, девичья, красота казалась теперь только эскизным наброском. Больше всего изменились Люсины глаза: они стали спокойней, в них появилась глубина, свойственная натурам вдумчивым. Движения Люсины тоже стали спокойнее, мягче. Да, теперь она, пожалуй, Людмила Ивановна.
На ее коленях спал сын, почетный моряк «Оки». Но, конечно, не только рождение сына и время изменили Люсю.
Она стала другой и потому, что попала в окружение женщин, уже переживших тот непримиримый кризис, который определяется вопросом «или я, или море». Люся еще не вышла из этого «или-или», но теперь больше понимала своего родного старпома…
В углу купе, напротив Люси, Мария Николаевна читала Купера. Иногда она задумчиво смотрела в окно, думая о сыне, о своем Володичке, Володьке, Володе, третьем штурмане «Оки». Глаза ее были печальны. Она догадывалась, что ее приезд на «Оку» вряд ли вызовет восторг у Володи.
Редкие визиты на судно, на которые она решалась, только когда «Ока» длительное время не приходила в родной порт, по мнению Володи, подрывали его не окрепшую еще самостоятельность. Как мог он воспитывать матросов, если его собственная мать держала его под контролем, словно мальчишку?
— Вам-то что! — сощурился как-то Вертинский, которому Володя сделал замечание за грубость. — Вы, конечно, воспитанный, к вам мама каждую стоянку приезжает, а за мной присмотреть некому…
После этого разговора Володя, войдя в каюту, очень тщательно мыл руки и лицо, а потом смущенно сказал в полотенце:
— Знаешь, мам, мне кажется, ты подрываешь мой авторитет…
— Не может быть! — воскликнула Мария Николаевна, не зная еще, шутка это или претензия.
— Серьезно… — и Володя рассказал ей о Вертинском.
— А ты не от каждой шпильки дергайся, — сказала Мария Николаевна. — Или ты считаешь — я должна прислушаться к этой глупости?
— Да нет… но, видишь ли, я, например, не знаю случая, чтобы кто-нибудь из матерей ездил к своим сыновьям на суда, а потом…
Володя совсем смутился и замолчал.
— Что потом?
— Говорят, я очень молод, мам. И у меня не хватает, как бы это сказать… внешней суровости, что ли… Словом, от твоих появлений на «Оке» я кажусь еще моложе… а я ведь все-таки штурман, хоть и третий, а все-таки… комсостав…
Тут Володя снова начал мыть руки — отчасти растерялся, отчасти покраснел, понимая, что порет чушь…
После неловкой паузы они заговорили о чем-то другом. И у Володи осталось впечатление, что в общем он убедил мать. Хотя бы на некоторое время.
Потом, уже дома, Мария Николаевна получила от своего Володи длинное письмо.
Конечно, он не хотел ее обижать, он старался как-нибудь смягчить тот разговор… «Я, мам, поросенок, даже свинья, но, пожалуйста, не сердись на меня. Ты же знаешь, что я хорошая, добрая и ласковая свинья. И если бы все были такие, началось бы всемирное вегетарианство…»
Два последних года самостоятельной жизни не могли пройти для Володи бесследно. Его взгляды приобрели сложность, он увидел много нового, но не во всем еще успел разобраться, а главное — у него появился идеал капитана. Временами он делал попытки скорее приблизить себя к этому идеалу, принимался ломать свои привычки, даже разучивал новую манеру разговаривать или старался придать лицу суровое и усталое выражение… Вовсе ему не свойственное. Получалось смешно. Игорь Петрович, проходя мимо каюты третьего штурмана, услышал однажды, как тот вполголоса командовал: «Так держать!», «На румбе?», «Прямо руль!»
«Помешался парень, что ли? — подумалось старпому. — Этого только нам не хватало…» Но потом он понял… Он понял, улыбнулся и никому не рассказал о шубинских интонациях в голосе Володи.
Надо сказать, самовоспитание у Володи подвигалось с трудом, приходилось преодолевать свое врожденное добродушие, мягкосердечие и чересчур приветливую внешность.
Мария Николаевна высидела дома, сколько смогла. Целых два захода «Оки» в наши порты. Володя присылал ей подробные и добрые письма, говорил с нею по телефону, даже не забыл поздравить ее с днем рождения.
И все же ей очень хотелось повидать сына. Просто — повидать, как он, только глянуть — и назад.
