— Не торопитесь, девочки, — спокойно возразила Мария Николаевна. — Доктор, кажется, любит ее по-настоящему, говорят, он побаивался женщин, женился с опозданием, доволен, считает, что она непосредственна, что она ребенок.
— Ребеночек.
— Ничего, — сказала Мария Николаевна, — перебесится, станет обычной Настей, какой на свет родилась.
Часов в шесть или семь вечера Люся и Нина объявили, что они голодны.
— Надоел чай, пойдем ужинать в ресторан, — сказала Нина.
— Идите, девочки, — отпустила их Мария Николаевна, — я посижу с парнем.
«Парень» не спал, но помалкивал. Мария Николаевна немножко порассказывала ему, что видела за стеклом. «Парень» иногда кряхтел, словно силился задать какой-то вопрос. Но кряхтенье пока означало, как правило, нечто другое. Потом он опять заснул.
Прошло часа полтора. Малыш спал, Мария Николаевна читала. Вдруг в коридоре послышалась какая-то возня. Дверь с треском распахнулась, и чья-то рука бесцеремонно втолкнула растрепанную Нелли в купе. Нина поспешно проскользнула в дверь вслед за нею, у Нины были бледные губы и испуганные глаза.
— А вам, лейтенант, я рекомендую обходить наше купе снаружи!
— Простите, — запетушился мужской голос.
— Нет, не прощу! Повернитесь через левое плечо и шагайте, если не хотите скандала. И поживей!.. — Люсин голос звенел. Она вошла в купе и заперла за собой дверь.
— Тише, спит же… что стряслось? — спросила, наконец, Мария Николаевна, взглянула на Нелли, вернее на ее затылок, так как, влетев в купе, Нелли бросилась к столику и отвернулась к окну.
— Нет, вы подумайте только! Полгода не прошло, как вышла замуж, неизвестно чем обольстив замечательного человека, и на тебе! По дороге к мужу виснет на шее первого встречного! Не видела бы сама, не поверила бы… — Люся опять вспылила. — Нет, обязательно надо обо всем рассказать доктору.
— Не поверит! Не поверит он вам! — крикнула Нелли и повернула к женщинам лицо, по которому струились обильные слезы, черные от смытой с ресниц краски.
От ее крика проснулся почетный моряк «Оки» и солидарно завопил. Люся взяла сына на руки, и он сразу притих.
Люся встала, открыла дверь, чтобы выйти в коридор. Обернулась:
— Неужели не понимаете, как вся эта грязь оскорбляет доктора.
— Как вы смеете!
Почетный моряк опять заплакал. Мария Николаевна тихо сказала:
— Оставьте нас вдвоем, девочки.
Нина вышла в коридор вместе с Люсей.
— Как она смеет… — всхлипнула Нелли и снова отвернулась к окну.
— Смеет, — спокойно ответила Мария Николаевна.
— И вы… вы…
— Слушайте, вы, хорошенькая дурочка, — тихо сказала Мария Николаевна. — Напрягите свои мозги…
— В конце концов это мое личное дело, — хлопнула ладошкой по столику Нелли.
— Не кричите, я не боюсь, — тихо возразила Мария Николаевна. — Конечно, любовь — ваше личное… Пожалуйста, можете любить доктора, можете любить лейтенанта. Кто дороже… Любовь у каждого своя. А честь — общая. Понимаете? Нет? Слушайте еще, я вам говорю: любовь у каждого своя, понимаете? А честь — общая, понимаете? Ни морякам, ни морячкам нельзя иначе, понимаете? Если не понимаете, я сама обо всем скажу доктору…
— Не поверит он… — по инерции сказала Нелли, без прежней уверенности. У нее не было сил возражать этому тихому голосу.
— Поверит, — мягко сказала Мария Николаевна.
И Нелли вдруг ясно поняла — поверит.
Мария Николаевна вышла в коридор, оставив Нелли одну.
— Ну как? — спросила шепотом Нина.
Мария Николаевна качнула головой, прижалась лбом, к холодному стеклу. У нее дрожали пальцы…
Долгожданная большая стоянка в своем порту промелькнула, словно ослепительный след ракеты, стремительной и яркой.
Моряки привыкли к гомеопатическим дозам семейных радостей, умеют долго хранить в памяти тепло минувших встреч. Все это так. Но после двух-трех месяцев разлуки — четыре дня не чересчур большой срок…
А впереди — снова простор, все та же тянущая к себе даль, и кажется, судно движется вперед не потому, что его толкает винт, а оттого только, что тянет его к себе эта таинственная даль…
Позади остались торжественная встреча в порту, жены, корреспонденты, представители, речи, гости, пожелания… И не верится уже, что вся эта суета в самом деле пронеслась по судну. Вот эта даль, эта косая волна навстречу «Оке», сто тридцать пять градусов на румбе, толстая мачта впереди второго трюма, неуверенная чайка над палубой — вот это все настоящая реальность, это существует на самом деле, осязаемо и привычно, как положено действительности, которую можно окинуть взглядом и потрогать рукой.
Голубой вымпел над клотиком мачты — тоже вполне осязаем. Разутюженный ветром вымпел трепещет, и слышно его от полубака до кормы, и каждый, кто вышел на палубу, — обязательно покосится, проверит, на месте ли.
К вымпелу еще не привыкли.
Но это он, вымпел, был причиной появления и представителей, и широкой прессы, и получасовых речей.
Николай Степанович с удовлетворением отмечал ревнивые взгляды моряков в сторону голубого вымпела.
Конечно, сделано не так уж мало… Не одного только Шубина заслуга в достижениях «Оки». Второе место по Союзу. Приятно, конечно. И немножко неожиданно.
