А что там, впереди? Николай Степанович подмигнул вымпелу.
Впрочем, одернул он себя, рановато он, помполит, проходит торжественным маршем перед самим собой. Будущее светло и прекрасно, приближай его, но не забывай оглядываться на недалекое прошлое. За кормой должно быть чисто.
А вымпел вымпелом, вьется себе на ветру.
И сколько еще на пароходе забот, сколько еще человеческой неустроенности, сыновней неблагодарности, неприятного лихачества и фанфаронства на берегу и самой примитивной неотесанности…
Тот же Федотов, с его четырьмя классами.
— …Садитесь, Федотов… Хитрить не буду, я попросил вас зайти, потому что вы, говорят, отказываетесь от заочной школы.
— Отказался.
— А почему?
— Ну… Николай Степанович, насчет работы я пожалуйста, в лепешку расшибусь, сами знаете… надо будет — еще в пять котлов залезу, все сделаю… А учиться… не привык я…
— Значит…
— …писать-читать умею, образования для кочегара у меня хватает.
— Вы не правы, Федотов. Почему вы не хотите расти в своей специальности? И разве обязательно всю жизнь плавать кочегаром?
— А разве обязательно мне тянуть на механика? Вот я кочегар, думаете — легко? Во, дай бог какая работенка… А мне не стыдно, раз я хороший кочегар… а вы говорите, будто кочегаром быть стыдно.
— Нет, этого я не сказал, — Знаменский смутился. Федотов поймал его на слове, если не на слове — на интонации поймал. В самом деле, почему человеку не проплавать жизнь кочегаром?
— Нет, — повторил Николай Степанович, — я этого не сказал. Но вам нужно копить знания, расширять кругозор да и просто — научиться культурно говорить, а то, я слышу, у вас заменителей больше, чем настоящих слов… А культурный кочегар так же нужен, как культурный инженер, культурный капитан и культурный министр.
Говорили долго. Но у Знаменского так и не осталось уверенности: убедил или нет… Сошлись на том, что Федотов вместе с Волковым и машинистом Ивановым подумают вместе, чем для них обернется учение.
Федотов встал, готовый уйти.
— Торопитесь? — спросил Николай Степанович, недовольный неоконченным разговором.
— Мне на вахту…
В этом месте нашего повествования мы должны отвлечься от событий на море и перенестись на тысячу пятьсот миль от «Оки», в глубь материка. Здесь, на Валдае, в маленьком селе, какие не всякая карта отмечает, происходило трогательное событие: сухонькая сутулая старушка, с лицом строгим и сморщенным, вселялась в новую избу, крепко пахнущую смолой и свежей краской. Собственно, торжественное и суетливое переселение из бани, в которой три месяца после пожара жила Александра Ивановна Федотова, в новый домик — уже состоялось. Узелки с одеждой и бельишком, два сундучка, кое-какая посуда и домашняя утварь, какую удалось вытащить из огня, — все это лежало на полу, посередке избы. Односельчане Александры Ивановны с шумными прибаутками втащили ее пожитки в дом и, наговорив кучу доброй бестолковщины, оставили ее одну, пригрозив: «К вечеру жди, старая, придем на новоселье».
Александра Ивановна осталась одна, посередке новой избы, в которой — чего уж бога гневить — и жить-то осталось всего ничего… Пока дом строился, она сколь раз тут перебывала, да водки этой проклятущей плотникам перетаскала, да слез проплакала: хоромину пора ладить, а не хоромы… В новом-то потолке все сучки наперечет запомнила, не говоря про стенки. И жить не жила, а будто свое жилье, давнишнее…
Александра Ивановна вздохнула, подошла к печке, зачем-то в плиту заглянула. Провела рукой по крашеным полкам. Повернулась к окнам — оба на улицу глядят, — задумалась.
Много-много лет тому назад, девочкой еще была, въезжали они, семьей, в тот дом, который сгорел, царство ему…
Так же вот валялось тогда на полу домашнее барахлишко. И дом свежо так светился, и празднично пахнул. Мать, помнится, икону подняла, в чистую холстину завернутую. В красном углу икону укрепили, сотворили молитву и жили после в той избе. Век свой прожили. Образок тот, материнский еще, Христа-спасителя, Александра Ивановна не уберегла, сгорел образок в старой избе. Для новой-то избы новым разжилась, за двадцатку купила, в город ездила, по всему базару прошла. Доискалась, нашла-таки…
Александра Ивановна не то чтоб очень набожна была, нет, а все же изба без иконы — не та изба. Сарай не сарай, а все ж не изба.
Не каждый день вспоминала Александра Ивановна господа-бога, не каждый, ох грехи… Но молилась иногда, поддерживала с богом те дипломатические отношения, которые давали ей право в тяжелую минуту обратиться к нему, всевышнему, с просьбой. Или посоветоваться… мало ли.
