Вела Александра Ивановна жизнь тихую, вполне праведную, полола огородик да ждала писем от Феди-сынка, кочегаром плавает на пароходе, дай ему бог здоровья. Никаких грехов за собой Александра Ивановна не знала и после пожара долго плакала, думала даже: за что же господь покарал? Думала-думала да и не придумала ничего. Потом и думать перестала. А еще потом и вовсе не до думанья стало — деньги поступили на ее имя, и подрядила Александра Ивановна знакомых плотников, их же, деревенских, — дом ставить. Ей-то недолго жить, а надежду она имела на сына Федю: вот как надумает ожениться да в свою-то деревню поприедет… Тут ему дом родным и станет…
Но после пожара, не чуя за собой никакой вины, стала Александра Ивановна к богу попрохладнее. Окончательно не порывала, бог с ним, с богом. Но уважения к нему поубавилось. А потом, перед самым вселением, вспомнилось, как входили они, старой-то семьей, в старый дом, как мать впереди всего икону внесла… И припасла Александра Ивановна образок.
И теперь вот, одна в пустом своем дому, стояла Александра Ивановна с иконкой в руках и думала, и обводила взглядом небогатое свое барахлишко, что удалось из огня вынести. И увидела она поверх всего красную дубовую рамку с портретом сына в левом углу.
А справа от Феди — письмо подклеенное.
Александра Ивановна тихонько прислонила иконку к стене и подняла рамку. Как всегда, залюбовалась сыном — вылитый отец, как до войны был. И письмо тут же, каждое слово наизусть: «Дорогая Александра Ивановна! Экипаж парохода «Ока» гордится Вашим сыном, Федором Михайловичем. Он у нас кочегар, уважаемый всеми человек. На днях совершил он героический поступок и спас судно от аварии. Мы все благодарим Вас, Александра Ивановна, за такого замечательного человека… Желаем Вам доброго здоровья и много лет жизни.
По поручению экипажа, с глубоким уважением — капитан Шубин, первый помощник капитана Знаменский».
Так, медленно водя глазами по строчкам, Александра Ивановна наизусть прочитала письмо. Потом отыскала молоток и, как могла ровно, приколотила рамку к стене, как раз против двери в избу.
Потом отошла в сторону и еще раз строго взглянула на рамку, не криво ли.
Александра Ивановна в жизни не видела парохода, в сухопутной своей местности. И слово «экипаж» для нее было смутное слово. Но понятно, что сделал Федя для своего парохода одно хорошее, ничего плохого, кроме хорошего… И ей, старой, уважение высказывал капитан и самый первый его помощник… И пускай уж сын вместе с ихним письмом в красном углу висит. Самое место и есть.
И Александра Ивановна принялась ставить посуду по полкам.
А «Ока» тем временем шла на запад… Плавание проходило нормально, с каждым днем «Ока» все больше обгоняла график. А график опережается, когда море спокойно, или ветер попутный, или течение подгоняет и еще — когда пар на марке… А пар теперь — особенно в вахту кочегара Федотова — всегда был на марке, на любом угле и в любую погоду. Стрелка манометра послушно дрожала на нужной черте.
Федотов шуровал и думал, когда отрывался к чайнику попить воды, — думал про далекую маманю, про дом, которого не видел еще, про мягкие валдайские увалы думал…
А когда опять брался за лопату или за ломик, чтоб шуровать, — тогда думать было уже некогда.
И он шуровал.
И Николай Степанович думал. О прошлом, о будущем, о настоящем. Вымпел радостно трепыхался на мачте — живая радость старой «Оки».
Второе место. Почти первое. Почти лучшие…
Ну что ж… не молиться же теперь на этот голубой вымпел. И речи, и газетные похвалы, и премии — все это вполне рабочий момент… На «Оке» не прибавилось святых, образцово-показательных, идеальных героев. Не стало легче, не убавилось хлопот, не прибавилось спокойствия, сытного, довольного спокойствия… И хорошо, что так.
Из отпуска возвратился пекарь, а следом пришло письмо от районного начальника милиции: под крепкой мухой пекарь натворил разных мелких чудес…
«Как же вы плаваете с таким народом в море?» — характерно удивлялся начальник районного отдела милиции.
Вот так и плаваем… А как вы не плаваете с таким же народом? Там, в своем районе?
А вот другое: «Здравствуйте, товарищ капитан. С приветом к вам Феодосия Терентьевна, мать Николая Яковлева. Сын мой работает у вас кочегаром. Я получаю пенсию пятьдесят рублей. Живу в Вологде с младшим братом Николая. Слышала я, сын мой зарабатывает неплохо. Не подумайте, бога ради, денег я его не прошу. Но вот забыл он про мать в Вологде, про младшего брата… В отпуск не едет, писем не шлет. А может, случилось чего?..»
Николай Степанович посоветовался с предсудкомом Волковым по обоим письмам — как быть? Чтобы и людей не обидеть бесцеремонным вторжением в личное, и дело поправить.
— Да чего голову ломать, — рубанул тот, — Яковлеву положен отпуск, пекаря можно отправить для отгула выходных дней. Отпустим с миром, а обратно не возьмем. Нормально и никому не обидно…
Николай Степанович даже опешил. «Вот светлая голова… Аж слушать тошно. Спрашиваешь, как к человеку подойти, а человека предлагают выкинуть за борт…»
