«Вот тебе, дорогой помполит, — сказал себе Знаменский, — новая благодатная почва для работы. Радуйся…»
Незаметно подошла осень… Чаще хмурилось небо, злее, и протяжнее становились дожди. И нудно-долго выл ветер в снастях.
«Кончилось дамское плавание», — задумался Шубин, глядя на побелевшее море.
Рейс из Мурманска на Балтику, один из последних рейсов в году, был на редкость беспокойным. Едва «Ока» высунулась из Кольского залива, ее встретил крепчайший норд-вест. И на какой бы курс ни ложилось старое судно, отовсюду накидывался встречный шторм. Направление ветра менялось прямо на глазах. В холодных сумерках полярного дня, запорошенного колючим снегом, росли и множились стаи волн. Они возникали из серого мрака перед самым носом «Оки» и методично били по широкому корпусу. После глухого удара водяная пыль белой сеткой повисала над судном и, секунду помедлив, безвольно рушилась вниз. Все погружалось в белый хаос, в бесформенный грохот, потом вдруг становилось почти тихо — и снежные сумерки позволяли различать следующую волну… Опять удар, рев, гул, скрежет и напряженное дрожание пароходного корпуса…
Моряки балансировали в машине и в кочегарке, в рулевой рубке и у камбузной плиты, потому что, как ни качало бы, — машина должна крутиться, картошка жариться…
Тетя Настя роняла в коридоре ведро, и сама шлепалась на мыльный линолеум, и громко обещала уйти от этой распроклятой жизни, где ни минуты спокоя. Тетя Настя плавала двадцать третий год, каждый раз в шторм чувствовала себя разбитой и больной — что не мешало ей с пристрастием драить палубу — и сама не понимала, почему это она в первом же советском порту все еще не удрала на берег и сейчас не удирает от этой беспокойной, совсем не старушечьей жизни. Потом, когда море успокоится, тетя Настя будет производить ревизию телесных повреждений и смазывать ушибы мазью собственного рецепта. «И как это я спину не сломила?..» — будет удивляться она, вспоминая, как летела через десять ступенек.
А шторм ревел с прежней силой. Теперь против «Оки» ополчился и мороз. Мачты покрывались уродливыми кособокими наростами. Снасти чудовищно растолстели. Ажурные поручни верхнего мостика превратились в какую-то фантастику из суковатых бревен.
— Леденеем, Игорь Петрович, — сказал Шубин и про себя прикинул, сколько лишнего груза тащит на себе «Ока».
Судно уже напоминало собой ледяной грот. Объявили аврал.
Замелькали пудовые ломики, тяжело заухали кувалды… Никто не экономил сил, не отдыхал: причиной был не столько энтузиазм, сколько мороз — без яростного движения прохватывало до костей в секунду. Через несколько часов средняя надстройка судна приобрела почти обыденный вид.
Мокрые, раскрасневшиеся, ребята весело осадили старпома:
— Игорь Петрович, в старые добрые времена после такого аврала орлам-матросам полагалось по чарочке…
— Ах вот что!.. А пойдемте-ка к капитану, посоветуемся. Хотел бы я посмотреть, как он будет выщипывать перья из своих орлов… Знаете главную мудрость жизни? Не пей в дороге! Неужели уж так хочется выпить?..
— Да мы пошутили, — сказал здоровяк Самойлов и первым повернулся к двери. Если уж угощать — так без долгих объяснений. Чего тянуть резину: «Хочется — не хочется…»
А шторм все ревел, тупо и упрямо. И бил, точно безмозглый хулиган. Новый матрос, заступавший на руль, не сразу уловил ритмику штормовой пляски, не сразу заметил, как нос «Оки» покатился влево, а к правой скуле крался лохматый вал. Через секунду «Оку» шарахнуло справа. Матрос поспешно переложил руль, но было уже поздно, нос не шел против волны. «Оку» развернуло бортом к ветру, и она начала бешено раскачиваться с борта на борт. Старпом скомандовал: «Лево на борт!»
Он поступил правильно. Нос «Оки» стремительно покатился под ветер, поворот стал динамичным, и у судна хватило силы снова выйти носом против волны. Однако в тот момент, когда корма пересекала линию ветра, дежурный девятый вал опрокинулся на судно. На корме грохотнуло, затрещало, корпус «Оки» вздрогнул и затрясся, как трясется тугой холодец на резко отодвинутом блюде…
— Вышибло обе двери на корме! — влетел на мостик вахтенный матрос. Шубин вскочил с диванчика в штурманской рубке, где он пытался заснуть.
— Старпому и боцману осмотреть кормовые помещения!
На корме никто не жил, там располагался лазарет, но он в основном пустовал: моряки редко болеют, пока плавают. Кроме лазарета, на корме размещались кладовые с сухими продуктами, с овощами.
Теперь в коридорах плавали стулья, обломки дверей, подушки, докторские порошки, грелки и клизмы. Когда старпом прибежал на корму, доктор уже грустно бродил по колено в воде, спасая свое лекарское имущество. Судовой артельщик, хозяин продовольственных запасов, вел себя менее мужественно. Он нерешительно топтался на трапе, прислушиваясь, как из затопленных мешков с крупой вырывается воздух…
Снова сыграли аврал…
— Мотопомпу, быстрей!.. Не ладонями же вычерпывать эти непрошеные тонны…
