Мотопомпа вмиг оказалась на месте, и, как всегда в подобных случаях, она загадочно молчала, проклятая помпа. Мотор чавкал и плевался бензином, но заводиться не торопился.
Помпа о чем-то задумалась…
Зато завелся боцман: он в несложных выражениях объяснил помпе, кто она такая, и приказал тащить ведра.
Механики и машинисты восприняли неисправность мотора как кастовое оскорбление машинной команды, со всех сторон вцепились в помпу и принялись вместе с нею ездить по обледенелой палубе.
Каждый отвинчивал свою гайку и считал, что остальные только мешают ему. Над помпой клубился деловитый пар…
Через полтора часа расстроенный и мокрый доктор подбил печальные итоги, воду откачали ведрами, а мотопомпа неожиданно и празднично завелась, застучала безукоризненно четко и готова была перекачать весь Ледовитый океан с левого борта на правый. Счастливые механики радостно улыбались.
До самого ужина сортировали продукты, подсчитывали убытки, утешали доктора и острили на его же докторский счет…
А шторм не утихал. В полночь Шубин приказал осмотреть закрытие трюмов. Такой осмотр производился каждые четыре часа, и до этой вахты все шло хорошо. Матросы подбивали кувалдами ослабевшие клинья — и только.
Последний осмотр закончился, однако, неприятным открытием: новый брезент носового люка был располосован по всей ширине. Вероятно, его пробила отвалившаяся ледяная глыба с полубака, а волны мигом распороли надорванный шов. Нижние брезенты, значительно уже поношенные, не долго бы выстояли против натиска воды. Если бы вовремя не заметили, могло бы произойти худшее, что иногда случается в море: волны вскрыли бы люк и затопили трюм. Обычно при таких обстоятельствах судно не успевает даже подать СОС…
Палубную команду срочно вызвали наверх. Из шкиперской вытащили запасной брезент объемом в два лошадиных туловища. Собственно, происходило нечто обыденное, никакого геройства не предвиделось. Вот только некоторые подробности обстановки: кромешная темь, крен судна до тридцати градусов, по восемь раз в минуту, на каждый борт. Ну и, кроме того, волны закатываются на палубу и так бьют под коленки, что валишься на спину. Брезент ложится сверху, и слышишь, как из легких вырывается последний пузырь воздуха и сразу рот набивает соленая вода, холодная, как жидкий лед…
А ровно за пятнадцать минут до того как за шиворот плеснул первый кубометр океана — снилась тебе добрейшая из твоих двух бабушек, со всеми ее компотами, вареньями и пирогами с треской…
К вечеру следующего дня обошли шапку северных островов Скандинавии. «Ока» развернулась носом на юго-запад. И штормовой ветер, дувший с берегов Норвегии, конечно же, тотчас изменил направление и снова уперся крупной волной в нос «Оки»…
— М-да! — сказал по этому поводу Шубин, и было ясно, что именно он хочет этим сказать…
Только однажды в просвете облаков промелькнуло солнце, тусклое и желтое, как очищенная репа.
— Ну! — сказал Шубин солнцу, но светило опять стыдливо спрятало свой лик. — Попросите подняться на мостик помполита, — сказал капитан, когда понял, что терпение кончается.
Пока Николай Степанович поднимался по трапу, Шубин еще раз — в который по счету? — прикинул по карте время и мили. И не очень бережно бросил измеритель.
— Садитесь, Николай Степанович… да нет, ничего особенного, просто хочется похныкать. Нужен чуткий слушатель.
— Готов к труду и обороне…
— Вот-вот… Вы, кстати, тоже клятвенно обещали выполнять план каждого рейса.
— Был грех…
— Так вот, комиссар, по графику мы должны были прийти в эту точку, — Шубин постучал ногой в палубу, — ровно семьдесят часов назад… Мы опаздываем уже на трое суток. А вы обедаете, спите, улыбаетесь, книжки читаете, проводите душеспасительные беседы, будто ничего такого не случилось.
— Что ж теперь? Подскакивать от огорчения? Или встать с кочегарами к топке? Создать рекламу моему беспокойству?
— Не надо подскакивать, не надо рекламы. Чем еще располагает наша идеология?
— Пока ничем: шторм — стихийное бедствие. И даже ребенку ясно, что отставание оправдано.
— Верно, Николай Степанович, вы очень точно выразились насчет ребенка. Встречный шторм и розовые надежды трудно уживаются… И ребенку ясно, что против ветра не того… М-да… Но кто внесет эти коррективы, когда нам с вами очень захочется на первое место, а не на сто первое?
— Гм, — сказал Знаменский.
— Правильный ответ, — кивнул Шубин. — Тогда еще вопрос. Завтра, милостью божьей, шторм сменится туманом. Я сбавлю ход до четырех миль в час, не сбавить не имею права. Если мы столкнемся в тумане на полном ходу — меня будут серьезно судить. Я не люблю, когда меня судят… Итак, туман отнимет у прославленной «Оки» еще сутки. Какая наша плановая скорость?
— Как всегда, — пожал плечами Знаменский, — одиннадцать миль в грузу, двенадцать в балласте…
— А если бог пошлет нам туман?
— Гм…
— Правильно. А если черт пошлет нам штормягу?
— Не предусмотрено? — догадался помполит.
— Не! — почти радостно подтвердил Шубин.
— Выходит… — начал Николай Степанович.
