Володя почувствовал настоящий голод именно в тот критический момент, когда проглотил последний кусок бутерброда, и принял грустное решение, что просить добавки неприлично. Он поблагодарил немца, но его благодарность целиком относилась к тому, что кок избавил его от необходимости разговаривать по-английски. Что же касается закуски — тут, по Володиному мнению, до благодарности было порядочно далеко.
До конца суток Володя молодцом продержался на мостике, поглядывая на мерцающие по носу огоньки «Оки». Собственно, только двенадцать часов провел он на «Везере», в нечаянном своем капитанстве, а уже с некоторой грустью думал о своей уютной каюте.
Мало-помалу он впал в философское настроение, потом снова помечтал о будущем, но на этот раз усталость придавила собою фантазию и она работала вяло.
К полуночи Володя не заснул стоя только потому, что ему нестерпимо хотелось есть.
— Горохов, — сказал он матросу, заступившему на вахту и успевшему обойти судно. — Я что-то замерз и устал. Постойте на мостике до четырех утра. Следите за «Окой». Нас могут вызвать лампочкой Морзе. Вызовут — немедленно разбудите меня. Если хоть чуть-чуть покажется — дымом пахнет, или крен образовался, или слишком приблизилось встречное судно — немедля будите.
— Есть, Владимир Михайлович, — коротко отозвался Горохов.
Володя прошел в угол железной выгоревшей коробки, где раньше располагалась штурманская рубка. Он лег на скамейку, скорчился, натянул на себя полушубок. Он лег и тотчас же прозаически заснул. Засыпал Володя уже как настоящий капитан…
В половине четвертого Горохов начал проявлять беспокойство. Наступило время будить Максимыча, но Горохов боялся оставить мостик. А молодой штурман сам не просыпался. Горохову не хотелось будить его раньше четырех, а Володя самозабвенно храпел.
Судно окутывала ночь. Рваные, лениво плывущие облака иногда позволяли звездам робко взглянуть на сонное море. За бортом монотонно плескалась мелкая волна. Отраженные огоньки «Оки» прыгали, дурачась в изгибах воды.
Горохов еще раз внимательно оглядел горизонт и бесшумно побежал к кормовой надстройке. Чутко спавший Максимыч сел на койке, едва Горохов открыл дверь.
— На вахту, Максимыч.
— Я не сплю, сейчас иду.
Горохов вернулся на мостик. Время тянулось удивительно нудно. Последние полчаса вахты всегда кажутся большей ее половиной, но на этом «Везере» бездеятельное торчание на мостике просто изматывало. Сырость залезала под свитер. Хотелось спать. Наконец-то появился неторопливый Максимыч.
— Владимир Михалыч где? — спросил он.
— Спит.
— Давно?
— Часа два, — бесцельно соврал Горохов.
— Что по вахте?
Горохов передал указание штурмана, забыв сказать, что Володя просил разбудить в четыре.
— Дай-ка фонарик. Я взгляну еще раз, все ли в порядке.
Круглое пятнышко света собачонкой побежало впереди Горохова, прыгнуло на палубу, заглянуло в помещения, побегало вокруг крепления буксира, исчезло, снова появилось, но уже на корме, и вскоре вернулось на мостик.
— В порядке. Счастливой вахты, Максимыч. Я пошел. Порубаю — и спать.
— Постой, Вася, — сказал Максимыч после некоторых колебаний. — Слушай… там в столовой стол накрыт, как в ресторане: скатерть белая, закуска, пойла какого-то бутылка. Немцы спят. Ко мне никто не вышел, пока я ел. — Максимыч помедлил. — К чему я это… не тронь ты этой бутылки, Вася, ну ее к дьяволу…
— А пошел ты к собачьей бабушке! — вспыхнул Горохов. — Сейчас я всю ее вылакаю, разом, а немец подумает на тебя: не пьешь, а рожа у тебя, как у алкоголика.
Горохов вошел в столовую, злой на Максимыча и на всех на свете. Некоторое время посидел в темноте, расстроенный. Что они лезут все с этой бутылкой, чего они все трясутся вокруг? Ну, и выпил бы — подумаешь, беда. За восемь часов до вахты сто раз протрезвеешь, хоть как напейся. Горохов вздохнул. Чиркнул спичкой, зажег две свечи в низких тяжелых подсвечниках. Мягкий уютный свет, тишина, опрятный стол, полная бутылка шотландского виски произвели на Горохова впечатление. Особенно сильное после многочасового стояния на вахте.
Горохов и горько и мечтательно прищелкнул языком и стянул с себя ватник, бросил его на палубу. Рядом со столом на низком табурете стояла эмалированная чашка, на палубе — кувшин с водой, на спинке стула — накрахмаленное полотенце. Продуманная предупредительность стюарда…
Горохов неторопливо мылся, причесывался у зеркала, предвкушая такую же неторопливую, при свечах, еду. В полном одиночестве. И даже хорошо, что ночь. Никто не торопит, никто не толкает под руку. Почти как на берегу, в отпуске, когда не надо торопиться, когда не надо помнить о старпоме, об отходе через десять часов, через пять часов, через три часа… Когда можно с чувством посидеть за белым столиком, послушать ресторанную музыку, никуда не торопясь выпить и закусить. И снова выпить. И никто тебе не капает на мозги…
Он сел за стол. Оттягивая время еды, взялся за журнал. С обложки загадочно улыбалась молодая женщина с перламутровыми зубами. Снимок был отличный, зубы блестели влажно и матово. Лицо красавицы было приветливо и чуточку грустно.
