Горохов полистал журнал. Элегантно одетый молодой человек, ему ровесник, непринужденно откинулся в удобном кресле. В руках у него был журнал, тот самый, который рассматривал Горохов. На столике перед молодым человеком — бутылка шотландского виски, пачка «Честерфильда», бисквиты. По другую сторону столика такое же удобное кресло. На его подлокотнике — молодая женщина, божественно сложенная, красивая до головокружения, изящная и благородная. С такими Горохову дело иметь еще не приходилось… Василий внимательно рассмотрел красавицу, подмигнул ей. Невольно поднял голову — кресло по другую сторону стола стояло, но на подлокотнике никто не сидел. Горохов даже языком щелкнул от огорчения. Вот была бы хохма…
Правда, он не так блестяще одет, как этот парень в журнале, но в остальном, гм, надо еще посмотреть…
Василий заерзал в кресле, потом, глядя в журнал, попытался принять такую же непринужденную позу. Но сам разве поймешь, получилось или нет? Тут бы со стороны кто взглянул, понимающий…
Он перелистывал страницу за страницей. Элегантность поз, блеск красивой молодости, изящество костюмов, богатство обстановки — умеют жить, сволочи… В мужчинах на лаковых фотографиях он видел самого себя. Да, черт возьми… Жаль, все это не про нас… Он всего-навсего матрос и умрет матросом, в лучшем случае — боцманом…
Горохов вздохнул, бросил на стол журнал и раскрыл пачку «Честерфильда». Спать не хотелось или, вернее, расхотелось. А хорошо бы послать всех к такой-то маме — и выпить стаканчик этого виски! Он взял бутылку, покрутил ее и так и эдак, поставил на место. Принялся за еду, поглядывая на этикетку, будто уже все было решено и он просто оттягивал момент.
Он жевал, и решение, такое желанное, приходило к нему своими каналами. Нужно было оправдание выпивке — и оно пришло: обида. Он и правда был обижен сегодня. А! Да пошли они все к дьяволу, этот штурман со своим брудершафтом и нравственный Максимыч, который и не пьет потому, что тележного скрипу боится. Горохов выпьет за их здоровье — чего ж добру пропадать. Немцы тоже не дураки, раз на стол выставили — жаловаться не побегут. Все одно — спишут добро на русских матросов, которые пить здоровы, кто ж этого не знает… Конечно, не побегут ни жаловаться, ни докладывать. Ну, выпили и выпили, делов-то. А на этот брудершафт с Володей Михайловичем он и сам не больно торопится, подумаешь, ферт какой, матрос его на «ты» назвал, он обиделся. Велика персона. И тоже — лезет, советует, ах, Горохов, не глотай слюну… моя слюна, хочу — и глотаю…
Горохов и вправду расстроил себя и решительно взял бутылку. Горлышко миновало рюмку, прошлось над фужером и задумчиво наклонилось над чайной кружкой. Горохов вроде бы задумался. Он поиграл струей из бутылки, то утоньшая ее, то утолщая. Кружка налилась до краев. Горохов поставил кружку рядом, удивился: вроде всего ничего и убавил, а полбутылки как не бывало. Капиталисты проклятые, бутылка на вид здоровая, а пить нечего. Кружка, конечно, тоже порядочная… Но это она для чая порядочная, для кофе, а для божьей слезы тут и места нет, если разобраться…
Василий усмехнулся своему сравнению, обернулся к двери, прислушался, успокоился — и залпом выпил кружку. Не заботясь больше о соответствии с журнальными позами, он схватил с тарелки маринованный огурец, по привычке сладострастно понюхал его, прежде чем откусить.
— Господи, страдалец ты мой!..
Горохов дернулся от неожиданности и проглотил огурец, не жуя. Из мрака буфетной выступил стюард в расшитой золотом черной пижаме с атласными отворотами.
— Прости, я напугал тебя, дорогой, — продолжал стюард на чистом русском языке. — Что-то не спится сегодня. Этот пожар дурацкий… Только заснул — взрыв приснился, пожар… Тьфу, теперь, чего доброго, долго покою не даст. — Стюард говорил, будто и не замечал смятения матроса. — Вот встал, дай, думаю, выпью маленько, авось поможет… И слава богу, одному не придется. Большой грех — в одиночку пить, — назидательно сказал стюард, ставя на стол второй фужер. — А ты, дружок, чего так дергаешься? и огурцы нюхаешь? огурцов у нас хватит, не беспокойся, принесу сколько хочешь, этого добра девать некуда… А на дверь чего косишься, как вор? Да я ее закрою, — стюард запер дверь. — Вот так, если тебе так спокойнее.
Стюард наполнил фужеры до половины.
— А мы-то считали, раз русские на борту, как не угостить вас доброй чаркой? Уважение вам сделали, а вы, оказывается, сплошные трезвенники… Мы ведь не почему-либо, из благодарности, не дай тебе бог, дружок, когда-нибудь гореть на море… Впрочем, и на берегу тоже, — добавил стюард задумчиво. — А я, признаться, думал: нам никаких запасов не хватит, на четверых-то моряков из России… Ну, слава богу, хоть один нас не обидел, истинно русская душа. Ну что ж, выпьем, дружок. Чтоб если нам еще когда гореть, то не сгореть дотла…
Горохов обалдело выпил, все еще не придя в себя от русского языка стюарда и от контрастного великолепия его пижамы.
