— Закусывай, дорогой, закусывай, — насмешливо заметил стюард. — Надо заботиться о будущем, дорогой. Кто не закусывает на этом свете, тому на том свете выпивки не дадут…
Горохов хохотнул и покрутил головой. Виски неожиданно здорово шибануло. «С устатку, что ли?» — удивился Горохов и начал есть. Стюард с той же едва уловимой иронией пододвигал ему тарелки.
— Кто вы? — спросил Горохов с полным ртом.
— Осторожно, дружок, не подавись, — сказал стюард, — а то мне придется бить тебя по спине, а это, дружок, почти международный скандал — бить по спине советского матроса, подавившегося иностранным угощением…
Горохов опять хохотнул. А ничего этот парень в пижаме, не гордый и веселый.
— Откуда вы так хорошо… по-русски…
— От мамы… — огорчился стюард. — Пока я подаю на стол и говорю по-английски или по-немецки, все, значит, в порядке? А как заговорил по-русски, значит, уже кто такой?
— Да нет, что вы… — смутился Горохов. — Я же просто спросить… я же не…
— Ну и хорошо, что не… Я ведь тоже — просто. Вышел к тебе, не спится сегодня — и заговорил по-русски. Что, думаешь, русских за границей России мало? Порядочно… И никого так, как русских, судьба по свету не кидала… Я-то вот не боюсь и на дверь не оглядываюсь. Хочу выпить — выйду хоть средь ночи и выпью. Делу не вредит — а про остальное я и слышать не хочу. Или вот — вышел к тебе и заговорил по-русски. А чего мне скрывать? или бояться? была бы корысть какая… Была бы корысть, я бы и не показал, что русский знаю, так?
Горохов пожал плечами, не зная, что ответить. Но стюард почему-то решился добиться ответа.
— Так или не так?
— Так, — согласился Василий.
— Вот именно — так. Слушал бы, о чем вы разговариваете, и помалкивал бы. А чего мне скрывать? чего бояться? Это ты трясешься, сидишь и оглядываешься на дверь, как бы тебя не застукали за рюмкой вина…
Горохов вскинулся было возразить, но стюард остановил его решительным жестом.
— Да не отнекивайся, пожалуйста, я же не слепой. Боишься, конечно боишься…
— Кого? Я? — с вызовом поднял голос Горохов. — Да я…
— Сиди, дружок. Боишься. Штурмана боишься, товарищей боишься, чтоб не заложили тебя. Я же вижу. Да ты не горячись, я же не посмеяться над тобой хочу. Я ведь понимаю — ты боишься, так сказать, не по собственной воле… Не ты же придумал порядок, при котором взрослый мужчина в свободное время не может выпить рюмку водки, если хочется. Не ты установил?
— Больно надо устанавливать, — буркнул Горохов.
— Вот именно. Нет, я понимаю, в каких-то случаях бывает необходимо — не пить, совершенно не пить. Ну — особые условия, шторм или у кого больное сердце. Но ведь зачем отбирать такое право у всех подряд, так ведь? Люди-то всю жизнь плавают, да и не мальчишки уже, меру знают… Вот, например, запрети мне мою рюмочку в день, к которой я привык, — да я сбегу с этой коробки, пропади она совсем! Я на другую уйду!
— У нас не больно сбежишь, — опять буркнул Горохов.
— У вас, я знаю, строго. Но не будем обсуждать — может, так и правильно, но вот мое мнение, личное, — это зря.
— Конечно, зря.
— Зря. И ты считаешь так, это хорошо, что у нас мнение одно. Это приятно, дружок. Выпьем за общее мнение! — Стюард налил еще понемножку. — Только тут, с твоего разрешения, существенная разница: я свое мнение выскажу где хочу, а ты — нет.
— И я! — храбро сказал Горохов.
— Ну-ну, зайчишка, — усмехнулся стюард. — Вашу смелость мы знаем…
— Да я… — Горохов хотел было рассказать, как он боцмана оттолкнул, как ему — лично — капитан Сомов налил благодарственный стакан водки, но слова путались, и он не знал, с чего начать, чтобы получилось убедительно.
— Вашу смелость мы знаем, — повторил стюард. — Над вами все моряки мира смеются. Это ж немыслимо: месяцами болтаться в море и не сметь выпить в порту. И не сметь взять женщину на берегу. Да как это можно — запрещать всем, поголовно, — ни рюмку выпить, ни к женщине пойти? Вы же не евнухи! Ты разве евнух?
— Ого! — сказал Горохов.
— Ну! Я ж говорю! Да что там… Сколько живу, не видел, чтобы русский моряк зашел в бар или в ресторан, посидеть, музыку послушать, душой отдохнуть. Тоже — запрещается? Или денег нет?
— Ну… — пожал плечами Горохов, — как вам сказать…
— Да так и скажи — запрещают. А что, если ты зайдешь в ресторан, разве тебя убудет? Или поесть в ресторане у вас тоже считается изменой матери-родине?
— Да нет, в общем…
— Денег мало? Да, я знаю, вам немного дают в валюте… А жаль. Вот, скажем, я приду из рейса, закачусь в хорошее кафе, посмотрю девочек, отдохну — тогда можно и опять в море. Не так скучно. Человек же не машина, не железная коробка — плавай и плавай, пока не посинеешь…
— Ха-ха, — рассмеялся Горохов: ничего парень, с понятием…
— Чего ты ржешь? Напился уже?
— Я?! — возмутился Горохов.
— Ну-ну, не шуми. Если трезвый — давай еще по маленькой примем.
Стюард перелил в фужеры то немногое, что оставалось в бутылке.
