Как важна для человека первая мысль, промелькнувшая в сознании после пробуждения… К сожалению, внутренний толчок, заставивший Горохова вспоминать, был порожден только трусостью. В нем вспыхнуло желание скрыть то, что уже случилось, и он больше ни о чем другом думать не мог.
«А здорово я вчера! — довольно подумал он. — И выпил нормально, и все в порядке…»
Горохов выскочил на палубу, свежий и красный, как рак, вынутый из кипятка. Он поднялся на мостик, и равнодушие, с которым отнеслись к его появлению, окончательно успокоило его.
Он не испытывал угрызений совести, душевной тревоги, позыва серьезно задуматься о своих приключениях хотя бы потому, что все его прошлое состояло из постоянных отклонений от принятых норм. Он не любил признаваться в этом даже себе самому и — тем более никогда не афишировал на судне свои похождения. Ему было вполне достаточно личных, для себя, воспоминаний.
В нем деятельно работал дух авантюриста, и, если сказать по чести, ему всегда хотелось чего-нибудь такого… особенного… чего ни с кем не случалось…
Но думать сейчас об особенном было некогда. К борту «Оки», сбавившей ход, круто развернувшись, лихо подскочил катер. По штормтрапу на палубу поднялся лоцман. Катер тотчас же отвалил от «Оки» и взял направление на «Везер». Через минуту молодой широкоплечий лоцман в черном пальто поднялся на мостик.
— Гуд монинг, кэптейн! — сказал он сразу всем четверым морякам, стараясь выбрать из них опытным глазом того, к кому следовало обратиться. Секунда колебания — и он протянул руку Володе.
Володя вспыхнул от удовольствия. Он ничем не отличался от своих товарищей: ни одеждой, ни возрастом. Собственно, Максимыч даже значительно старше его и представительней. Но лоцман именно в нем опознал капитана. Значит, несмотря на улыбку, которая так не по душе Сомову, в его наружности проступали признаки характера, свойственные настоящему капитану!
Володя сердечно пожал руку лоцману.
Дальше все шло удивительно быстро и складно. «Ока», пройдя мили две в глубь бухты, застопорила машину. Два деловитых буксирчика услужливо подхватили «Везер» за нос и корму. С «Оки» последовала команда отдать буксир, и через сорок минут оба судна почти одновременно ошвартовались у причала, пестрого от дамских шубок, платочков, форменных фуражек и цветов.
Большинство встречавших сгорало от нетерпения заключить в объятия многострадальную команду «Везера». Родственников можно было отличить по букетам цветов, с которыми они дружно ринулись к «Везеру». Но, обнаружив на его палубе только толстого кока и строгого стюарда, родственники отхлынули к «Оке». У борта «Везера» осталась старая немка, не сводившая счастливых глаз с дородной фигуры своего супруга. Рядом с нею стояли двое мальчиков, на лицах которых запечатлелось живое любопытство, имевшее, пожалуй, только косвенное отношение к их отцу. Их внимание целиком привлекало само судно, изуродованное пожаром. На то они и мальчишки…
Когда «Везер» был окончательно ошвартован, лоцман тщательно заполнил квитанцию. Против графы «фамилия капитана» Володя печатными латинскими буквами вывел: «Викторов» — и подписал, таким образом, впервые в жизни тот документ, который разрешено подписывать только настоящему капитану. На лице его проступил румянец смущения и счастья. Теперь, при случае, всегда можно было сказать как бы между прочим: «А когда я был капитаном на «Везере»…» Да и мало ли что теперь можно было сказать!
Володя и его команда вместе с лоцманом спрыгнули на причал. Они сделали несколько шагов по направлению к «Оке». Володя вдруг остановился.
— Постойте, ребята. Ведь мы с нашими немцами не попрощались. Нехорошо… Пошли обратно!
Они дружно повернулись к «Везеру». Оба немца, улыбаясь, выслушали благодарственную речь Володи на английском, короткую от недостатка слов и с некоторыми отклонениями от грамматики. Потом поочередно пожали руки.
Горохов удивился: лицо стюарда было абсолютно непроницаемо. Кто бы подумал, что он так чисто, так свойски шпарит по-нашему…
Этот день надолго запечатлелся в памяти экипажа «Оки». Шумная встреча, искренние улыбки, просто вежливые улыбки, хорошо тренированные улыбки, цветы, цветы, цветы, обмен мыслями с помощью жестов, радушные приглашения, тотчас забытые и приглашенными и пригласившими, вереница машин всех марок у борта «Оки»… И конечно, за каждым углом обеспокоенная рожа полицейского, с тревогой ожидавшего, как бы эта встреча не переросла в демонстрацию против канцлера. Но русские, судя по всему, и на этот раз не привезли с собой революцию…
Сомов, выбритый, напомаженный, непривычно радушный, купался в славе. Он принял столько приглашений и визитных карточек, что ему пришлось бы отложить выход «Оки» в море по крайней мере на месяц, если бы он и действительно вздумал всех посетить.
Однако одно приглашение чрезвычайно льстило его самолюбию, и, продолжая прием, он тщательно обдумывал речь, которую намерен был произнести на приеме у мэра города.
