Но чего может быть много в одном человеке, он не договорил.
— Ладно, печатайте приказ, — сказал Знаменский. — Я не имею права устраивать сцен в заграничном плавании. Но через десять дней мы будем в советском порту, и я обещаю — мы не выйдем в море, пока не наведем порядка и не разберемся во всем… Я попрошу вас — вызовите ко мне Викторова. Штурману нужно оказать моральную поддержку, ведь для него такое понижение — серьезная драма. Надо ее сгладить…
Двое суток спустя «Ока» швартовалась в Амстердаме. Горохов, опрятно одетый (штурман все-таки, хоть и временно), деятельно распоряжался на полубаке, кося глазами на берег. Он почему-то надеялся, что Кэт, которую никто не знал в команде, выйдет к приходу судна на причал и улыбнется ему своей обворожительной улыбкой. Хотя бы намекнет, что она уже здесь, приехала, ждет. Он был уверен, что произвел на Кэт впечатление. В том костюме и с той прической, которыми его снабдил Шварц, он и на себя самого произвел впечатление.
Что же так сильно затронуло его чувства? Сама Кэт? или романтическая окраска их знакомства? или первая настоящая любовь?
Едва ли… Горохов был взбудоражен тем, что так неожиданно и ловко вошел в мир шикарной жизни, в существование которого он верил. Под шикарной жизнью он понимал богатую праздность и обилие выпивки и закуски. Богатая праздность у него случалась — в первые дни отпуска или отгула выходных, но все-таки он всегда помнил, что это ненадолго, что это вот-вот кончится…
Его волновало именно само сближение с женщиной, принадлежавшей к типу рекламных красавиц иллюстрированных журналов. Голова его кружилась, когда он думал о Кэт…
Однако на причале стояли только представители таможни, господин в шляпе, раскланявшийся с капитаном, и возились швартовщики, заносившие концы «Оки» на чугунные тумбы. Кэт его не встречала. «И слава богу», — подумал Горохов со вздохом. Что бы сказали ребята, если бы ему заулыбалась такая девочка с причала?
Трап подали на берег. Таможенники и господин в шляпе прошли к капитану. Горохов путался в узком проходе у трапа в надежде, что кто-нибудь подаст ему знак или записку. Но никто не обращал на него внимания, а толстый таможенник, натолкнувшись на него животом, досадливо выругался.
Выгрузка назначалась на восемь утра следующего дня. Представители порта сошли на берег, причал опустел, сгущались зимние сумерки. Горохов почувствовал тихую грусть. Теперь он утешал себя надеждой, что вестник от Шварца или от Кэт появится с началом выгрузки. Впрочем, пошел он к черту, этот Шварц. Горохов хотел видеть только Кэт и никого больше. А Шварца с него достаточно. Тоже, пижон мелкий, смылся в такой момент… Не ушел бы Шварц из-за столика, может, и драки бы не было. Тот, гад, с пьяных глаз его, Горохова, за кого-то другого принял… Хорошо еще — штрафы заплатил, не стал ломаться. И на том спасибо…
На следующий день докеры Амстердама рассыпались по палубам «Оки», раскрыли трюмы, и выгрузка началась. Горохов, скверно спавший ночь, слонялся по судну, предоставляя полную возможность войти с ним в контакт. Но флегматичные фламандцы не проявили к Горохову решительно никакого интереса. Изредка, когда он мешал кому-нибудь работать, его ругали или нетерпеливо отталкивали в сторону. Им было некогда, они дело делали, эти докеры.
Горохов терялся в мрачных догадках.
В следующую смену Горохова поставили тальманить — считать груз. Вместе с голландским тальманом он вел учет груза, поднимаемого из трюма. После каждого подъема они сличали свои записи и расписывались друг у друга на листках — один в том, что он сдал груз, другой в том, что груз принят.
Горохов продолжал напряженно думать, но ничего надумать не мог…
В двенадцать дня докеры прервали выгрузку. Большинство из них расположилось прямо в трюме, расстелив на ящиках салфетки. Громкое понятие «динер тайм» — обеденное время — по существу, сводилось к короткому отдыху с кружкой кофе из термоса, с бутербродом. Часть докеров отправилась в ближайшую обжорку, где фирменным блюдом была треска с жареным картофелем.
Когда Горохов, отяжелевший от обеда, вернулся в трюм, выгрузка еще не возобновилась. Голландский тальман, работавший в паре с Гороховым, вероятно, доедал свою порцию трески в обжорке. В трюме его не было. Он не появился и к возобновлению работ. В трюм вместо него соскочил низкорослый хлюст в засаленной кепке. Горохов сразу, про себя, обозвал его хлюстом — за очень подвижные жуликоватые глаза.
— Мистер Базиль, — сказал хлюст по-русски, — я от Кэт. Мне поручено узнать, готовы ли вы сегодня к выходу на прогулку?
— Готов, — быстро ответил Горохов.
— Кэт просила передать привет.
— Спасибо! — радостно выдохнул Горохов.
— С двадцати трех до часу машина ждет у ворот порта. Номер машины шестьдесят пять ноль одиннадцать. Запомнили? Свет на причале в районе кормовой палубы будет выключен. Все. Вот листочки по счету груза. Заполните оба экземпляра — и ваш, и мой. Я вам доверяю. Потом распишусь. А пока что я вздремну в том углу. Устал сегодня как собака… Скажите, когда кончится работа.
