— Вы должны выполнить любое наше поручение, которое поступит от любого человека у вас в России или за границей, если человек скажет вам: «Я от Кэт». Повторите!
Горохов повторил.
— И что бы вам ни приказали — вы обязаны! — сделать! На этот раз никаких поручений не получите. Дадим вам время успокоиться и осмыслить начало новой деятельности. Прощайте, Базиль Горохов. Желаю удач! Жак, проводите! — и шеф потянулся за книгой, видимо, всерьез интересовавшей его.
Снова, как и три дня назад в Киле, Горохов подъехал к стоянке судна в четвертом часу ночи. Но на этот раз он был трезв как стеклышко. Он еще не успел сделать горьких выводов, не успел до конца понять, что же с ним случилось, не успел отыскать начало и причину своих бедствий. Но он уже твердо знал, что с ним случилось очень серьезное, очень тяжелое, — наверное, непоправимое несчастье.
Горохов покачнулся, прислонился руками и лбом к ящику и тихо застонал.
Никогда еще он не чувствовал себя таким потерянным, одиноким и слабым.
В три сорок пять вахтенный у трапа повторил ошибку своего предшественника. Он сбегал «на минутку» разбудить сменщика, не вызвав к трапу на это время вахтенного штурмана. Когда он вернулся на свое место, Горохов лежал уже в своей койке, безуспешно стараясь унять слезы, которые, казалось, подступали к глазам прямо от сердца, сжатого тоской и болью. Никогда, ни разу в жизни, он не испытывал такой жгучей, такой мучительной боли…
Тихо было на «Оке». Все, кроме вахтенных, спали безмятежным сном, и никто еще не догадывался, что в эту ночь проспал своего товарища…
В конце стоянки «Оки» в Амстердаме Сомов получил указание пароходства следовать в один из прибалтийских портов для месячного ремонта. Такое указание не удивило Александра Александровича. Старое, изношенное судно ежегодно ставилось к причалу судоремонтного завода: подлатать корпус, подновить машину и кое-как проплавать еще годик. Каждый год «Оку» собирались отправить на корабельное кладбище. Но проходил очередной годик, очередная комиссия осматривала, измеряла, испытывала старые кости «Оки» и выносила решение — снова подлатать корпус, подновить машину, чтобы продлить жизнь старому судну еще на годик. Цепочка такой амнистии тянулась уже давно…
Содержанием радиограммного обмена с берегом Сомов никогда не делился с командой. Сомов считал излишним, а может быть, даже вредным слишком хорошую осведомленность экипажа в перспективных планах судна. Он и на этот раз никому ни слова не сказал о полученном указании следовать в Прибалтику, на ремонт.
Однако известие мигом облетело весь экипаж.
А известие было и желанным и радостным решительно для всех.
Правда, ремонт судна зимой тоже не сахар: мороз, краска, цемент и железо — плохо сочетаемые компоненты. Но бывалые моряки говорят, что самая скверная стоянка лучше хорошего шторма…
Амстердамская стоянка «Оки» заканчивалась.
Серым дождливым утром «Ока» осторожно выползла из канала и, подгоняемая попутным ветром, бойко зарываясь носом в волны Северного моря, поплыла к родным берегам.
Сомов, расценивавший зимнее плавание как кару небесную, обрадовался предстоящей стоянке в ремонте не меньше других. Но по привычке скрывал хорошее настроение, удвоив обычную придирчивость. Разумеется, он не догадывался, что всему экипажу хорошо известны и порт назначения, и продолжительность предстоящего ремонта.
Кильский канал прошли благополучно. Ворота шлюза открылись, и судно вошло в родное Балтийское море. Началось «домашнее плавание»…
Не так давно воды многих морей напоминали бульон с клецками — из мин. А юго-западная Балтика и ее проливы до сих пор еще не освободились от страшной начинки: суда ходят в этих районах по узким морским тропинкам, огражденным на поверхности моря разноцветными буями. На морских картах эти тропинки именуются фарватерами. Они тщательно занумерованы и тянутся белыми полосками по красному полю карт. Красный цвет означает минную опасность.
У плавучего маяка «Киль» высадили лоцмана.
Ночь, окутанная низкими тучами, казалось, мучилась в капризной нерешительности: временами накрапывал дождь, но его запасы быстро истощались, и тогда воздух, наполненный влагой, седел от бродячих пятен тумана, лохмато оседавших на дремлющее море. Временами слабый ветер кружил тяжелые хлопья мокрого снега. Потом вдруг ненадолго прояснялось, и с берега остро пахло оттаявшей землей, ждавшей солнца, тепла и весны. И снова все окутывала внезапная волна тумана. Из мутной темноты навстречу «Оке» выползал огонек очередного фарватерного буя, сонно вздыхал ревун на буе, и буй уползал в сторону, за корму. Привидением проплывало встречное судно…
Александр Александрович грузно оперся грудью на планширь и казался конструктивным придатком судна: более суток он не спускался с мостика. Все его тело наполнилось ноющей тяжестью. Ничем не выдавая своего нетерпения, он ждал наступления четырех часов утра. В четыре на вахту заступал старпом, и только ему капитан мог в сложных условиях доверить судовождение.
