— Нет, Николай Степанович, риск столкновения, повторяю, почти отсутствовал. И чтобы доказать этот факт, мне вовсе не нужен адвокат, я и сам докажу. Я держался своей правой стороны, с запасом, и отошел от оси фарватера. Поэтому, когда отдали якорь, мы и оказались на правой кромке минного поля, далеко вправо от пути встречных судов, идущих по своей, левой стороне фарватера. Значит, мы не были в опасной зоне потока встречных судов. Можно говорить только о нарушениях устава, которые не привели ни к каким аварийным последствиям. Самое крупное из этих нарушений — то, что я не разбудил капитана.
— Почему же, Игорь Петрович?
— Действительно, почему же, Игорь Петрович… Теперь мне и самому смешно — почему. Представьте, Николай Степанович, — ничем не оправданный акт человеколюбия: хотел предоставить капитану лишних пять минут отдыха… Смешно?
Знаменский разминал пальцами новую папиросу и молчал. Потом взглянул на часы и, указав глазами на клочки бумаги, сказал:
— Хорошо. Через час совещание. Давайте, Игорь Петрович, пишите объяснительную. Пишите скорей.
И помполит ушел.
Командиры собрались в кают-компании. Сомов открыл сразу все клапаны своего красноречия и артистически произнес обвинительную речь. Он обвинял само время, само поколение, которое слишком долго нуждается в няньках, и, в частности, обвинял штурмана Карасева — продукт времени и поколения.
Речь капитана напоминала проповедь, страстную, искреннюю. Морякам нового поколения, говорил он, по непонятным, таинственным причинам, свойственны суровые признаки профессионального вырождения. Девятнадцать лет он, Сомов, мучился на мостике в одиночку, не имея морального права ни на минуту доверить судно своим помощникам. Лень, безответственность и легкомыслие — вот основа характера штурманов «Оки».
Старпом Карасев И. П. немногим превзошел своих предшественников. Правда, у него светлый ум и твердое знание штурманского дела. Но что все это стоит, если в характере нет дисциплинирующего начала, нет настоящего стержня? Рано или поздно такая бесшабашность все равно кончится катастрофой…
Катастрофа должна была произойти сегодня. Она уже началась, и только быстрые, решительные меры с его, капитана, стороны спасли судно и, вероятно, собравшихся здесь.
Александр Александрович пустился в подробный пересказ событий, сгущая мрачные краски и словно бы ненароком выпячивая свою находчивость, хладнокровие, готовность на самопожертвование ради спасения судна и экипажа.
— Девятнадцать лет я плаваю капитаном, и ни одно судно, которым я командовал, не имело даже царапины на борту по моей оплошности. И все девятнадцать лет я постоянно занимался исправлением ошибок моих штурманов. Мне удалось предотвратить десятки крупных аварий за счет своего сна и нормальной жизни. Но! — все! — мне надоело быть кранцем между ленью штурманов и авариями. Хватит! Мне не нужны такие старпомы, как Карасев И. П. Мне не нужны на мостике высокообразованные неучи и разгильдяи, само присутствие которых на судне ничего не означает, кроме потенциального несчастья. С приходом в порт я вынужден буду списать Карасева. И собрал я вас, чтобы объявить мое решение по этому вопросу. И как капитан предупреждаю вас, что удвою свою требовательность и строгость. Сейчас я вынужден вести судно с одним штурманом на вахте. Штурман Викторов переведен в матросы, а Карасев снят с работы. Но если поддержание порядка на судне потребует перевода в матросы и последнего штурмана — я без колебаний сделаю это. Я могу довести судно и сам. Все! Совещание считаю закрытым, можно разойтись.
Сомов величественно повернулся и уже направился к выходу из кают-компании.
— Прошу извинить, Александр Александрович. От имени нашей парторганизации я требую продлить совещание, — твердо сказал Знаменский.
— Пожалуйста. Надеюсь, я вам не понадоблюсь для этого? — медленно, чеканя слова, спросил Сомов, взглянув на помполита.
— Ваше присутствие обязательно, товарищ капитан. Мы задержим вас недолго. Остальное будет зависеть от вас.
Сомов вернулся к своему креслу, тяжело сел. Лицо его отражало досаду.
— Товарищи, — спокойно начал Знаменский. — Наша судовая партийная организация экстренно обсудила дисциплинарные нарушения штурманов Викторова и Карасева. И мы не можем согласиться с вашим решением, товарищ капитан. Я имею в виду и понижение в должности штурмана Викторова, и предполагаемое списание с судна штурмана Карасева. Мы не можем согласиться с таким суровым наказанием штурманов, и прежде всего — потому, что в их нарушениях содержится не только их вина, а и наша общая вина, вина помполита и вина самого капитана. И вина эта так велика, что прежде всего возникает вопрос о вынесении взысканий капитану, помполиту, а потом уж штурманам. Но вы, Александр Александрович, почему-то ни слова не сказали в своей речи о наших ошибках… А ошибки эти, повторяю, очень серьезны, и если их не исправить, то вскоре придется списать весь остальной экипаж…
Николай Степанович начал с себя. Он честно рассказал, как неверно с самого начала строил свои отношения с капитаном.
