Казалось, нечто значительное должно было произойти немедленно, вот сейчас же…
— Туман рассеялся, товарищ капитан, — шумно раскрыв дверь кают-компании, доложил вахтенный матрос. В напряженной тишине эти слова приобрели особый, почти вещий смысл. Люди ожили, задвигались, однако на лице Сомова не было и признака радостного или нового чувства. Лицо капитана пошло багровыми пятнами, глаза, сурово прищуренные, совсем спрятались под нависшие брови. Сомов тяжело дышал. Он был взбешен до последней степени, но — вопреки обычаю — сдерживал свое бешенство. Сдерживал. Сознательно.
Он не мог не почувствовать, что в эту минуту не он, капитан, хозяин положения в кают-компании. Не мог не почувствовать, что присутствующие вполне разделяют слова помполита.
И ему едва не стало худо от гнева, который он не мог тут же выплеснуть на Знаменского, на кого попало…
Александр Александрович тяжело поднялся со своего места.
— Прошу в каюту. Нам надо поговорить, — хрипло сказал он Знаменскому и вышел из кают-компании, наклонив голову, словно собираясь бодаться.
Николай Степанович задумчиво улыбнулся и пошел за капитаном.
Начальник радиостанции первый подошел к Игорю Петровичу, пожал ему руку. Сразу же их шумно обступили остальные командиры. Поговорить было о чем…
Два последующих дня, пока судно упрямо раздвигало тупым носом упругую волну Балтики, жизнь экипажа «Оки», казалось, вошла в полосу штормовых событий.
Гибкий, дипломатичный, даже трусливый в серьезных обстоятельствах Сомов, вероятно, пошел бы на примирение с помполитом, проявившим вдруг неожиданную прямолинейность и силу убеждения. Сомов хорошо знал, что столкнулся с очень сильным противником, с принципиальным характером, и ему явно следовало пойти на уступки, как он это делал всегда, когда встречал настоящее сопротивление себе.
В то же время жизненный опыт подсказывал капитану, что в деловых отношениях людей, противоположных по убеждениям, не бывает разовой уступки. Уступить Знаменскому раз — значило согласиться с системой постоянных уступок, значило плясать под чужую дудку. А Сомову, по самому складу его характера, всегда было противно плясать под чужую дуду, как бы справедливо эта дуда ни играла.
Все эти соображения проносились в разгоряченной голове капитана, и, продолжая ожесточенно спорить со Знаменским, он с каждой минутой становился все грубей, крикливей и напористей.
Однако не только жизненный опыт толкал Сомова к самому краю рискованного сопротивления.
Незадолго до совещания командного состава радист вручил Александру Александровичу последний номер радиобюллетеня с объемным материалом о спасении «Везера». В теплых тонах и не без гордости редакция знакомила моряков всего бассейна с мужеством, отвагой моряков «Ладожца» и «Оки». При этом опыту Александра Александровича уделялось не меньше внимания, чем изобретательной решительности молодого капитана Шубина.
Вместе с бюллетенем радист принес радиограмму, в которой капитану «Оки» объявлялась благодарность начальника пароходства и запрашивались фамилии моряков, отличившихся в спасательных работах. Разумеется, точно такую же радиограмму получил и Шубин, капитан «Ладожца».
Почти сразу вслед за этим Москва в полуденном обзоре газет воспроизвела довольно подробную статью «Известий», посвященную спасению теплохода «Везер». Статья называла капитана Сомова «известным ветераном моря».
Излагая подробности спасательных операций, газеты дважды ссылались на донесения капитана Шубина, который, видимо, очень скромно рассказал о собственных делах и преувеличил долю участия в них капитана «Оки». Такое отношение молодого капитана в одинаковой мере и удивило, и растрогало Александра Александровича.
Все эти события, без сомнения, подхлестнули самолюбие Сомова. Возбужденный, самодовольный, но и раздосадованный неблагодарностью экипажа, недопонимавшего, под командованием какого замечательного капитана ему посчастливилось плавать, Александр Александрович произнес речь на совещании командиров, потом с молчаливым гневом выслушал выпады помполита и решил, что наступил удобный момент, чтобы раз и навсегда поставить Знаменского на место.
Вот почему за закрытой дверью капитанской каюты слышались воинственные возгласы капитана и спокойный рокот возражений Знаменского. Собеседование была длительным, тяжелым и не привело к примирению.
Расставшись глубоко неудовлетворенными друг другом, капитан и помполит принялись за дело. Они уединились в своих каютах, придвинули кресла к письменным столам и почти одновременно написали: «Рейсовое донесение».
