Дальнейшая речь Знаменского свидетельствовала о том, что Николай Степанович не растрачивал на «Оке» впустую время. Анализ порядка на судне он провел с таким глубоким знанием морского дела, что становилось просто непонятно, когда и как этот сухопутный человек сумел вникнуть в самую суть деталей, которые не всегда четко представляют даже опытные моряки. Особенный нажим помполит сделал на те искажения устава, которые практиковались на «Оке» ради вольной жизни капитана. И — факты, факты, факты… Знаменский ничего на говорил голословно, он опирался на факты, а их у него было припасено порядочно…
Задев вопрос о человеческих отношениях, Николай Степанович просто обрушился на Сомова.
— Вас не интересует даже, как зовут кочегара или матроса, — горячо говорил Знаменский, устремив на капитана упорный взгляд. — Для собственного удобства и развлечения вы даете людям клички — сыч, бульонная морда, конопатый, рыжий… Весь рядовой состав у вас — караси, командный — варвары. И для вашего же удобства все вокруг обязаны знать клички, которыми вы окрестили ваших соплавателей. А как бы вы, Александр Александрович, отнеслись к тому факту, что команда по некоторому внешнему сходству стала бы называть вас — кранцем, например?
— Да как вы смеете! — взвизгнул Сомов, вскакивая с места.
— Вот видите, Александр Александрович, как может быть неприятна человеку кличку. Я решился на такую грубость, только чтобы заставить вас задуматься. Если кличка неприятна вам самому, почему вы думаете, что она приятна кочегару или матросу? Разве они люди низшего сорта? Почему? Вы на этот вопрос и не ответите, я знаю. Просто поразительно, как вы, Александр Александрович, цепляетесь за понятия, привычки, от которых общество давно уже отказалось. Просто стыдно бывает за вас, за ваше поведение, за ваши слова. Позорно, Александр Александрович, современному да еще советскому капитану вести себя с людьми так же, как вели себя шкипера с парусных дубков…
Сомов при этих словах сделал новую попытку вскочить со своего места для выражения гневного протеста, но Знаменский взглянул на него так пристально и так уверенно, что капитан не выдержал взгляда и остался сидеть. Точно так Знаменский смотрел на него в Киле, когда Сомов разносил Викторова. Точно так же смотрел. Александр Александрович даже боль в руке почувствовал снова…
— Я не буду сейчас заниматься изучением тех причин, которые привели к превращению «Оки» в неофициальную бассейновую гауптвахту, — продолжал Знаменский. — Во всем этом мы разберемся. Видимо, партийная организация пароходства просмотрела или не заметила этой позорной практики. Что, впрочем, неудивительно. Мой предшественник отправлял в пароходство утешительные донесения. Судно редко бывало в порту приписки. Считалось — на «Оке» все идет хорошо и гладко. Помполиты сменились, и новый помполит, я говорю о себе, после двух первых рейсов поспешил доложить, что на судне проведено два профсоюзных, три комсомольских и два партийных собрания и все обстоит благополучно. Судовая организация, к сожалению, малочисленна и слаба. Меня никто не одернул, никто не поправил, никто мне не подсказал. Но я секретарь парторганизации, я автор донесения, я прежде всего сам и виноват в его неправдивости. Мне и надо исправить свою ошибку, и я это сделаю.
Ну, и последнее, товарищи. Мы коммунисты, и мы больше не можем мириться с систематическим невыполнением плана. С этим нужно покончить. План — это закон. Вы, Александр Александрович, наш руководитель, вы капитан. Говорите, что нужно сделать для выполнения плана. Вы — самый здесь опытный человек. Вы обязаны в ближайшее время предпринять самые решительные усилия для выполнения государственного задания. На основании ваших указаний экипаж примет на себя деловые обязательства и выполнит их: люди у нас в большинстве своем надежные, хорошие, настоящие моряки, честные и работящие люди.
Вот и все, товарищи, что я считаю нужным сказать на сегодняшнем собрании. С приходом в порт я подробно доложу о состоянии всех дел на судне. Пароходство и партком должны знать истинную обстановку на «Оке». Я не могу предсказать, каков будет результат моего донесения, не знаю, как пароходство поступит с капитаном, со старшим механиком, со мной. Да не в том суть. Главное — чтобы пароход «Ока» стал, наконец, обычным судном нашего бассейна. Чтобы он перестал быть исправительной инстанцией. Главное — чтобы в экипаже «Оки» появилась бы, наконец, гордость за свой пароход. Чтобы у нас наладились нормальные человеческие, уважительные отношения друг к другу. Мы должны стать передовым экипажем бассейна. Это тяжело, но выполнимо. А раз выполнимо — значит будет сделано. Иначе грош нам всем цена как коммунистам. И как морякам — тоже. Вот так я считаю, товарищи.
Наступила пауза. Никто не пошевелился, не изменил позы. Некоторое время все оставались под впечатлением слов Знаменского. И даже не самих слов, которые так или иначе закипали давно в каждом, как под впечатлением той уверенности, с которой эти слова, впервые на «Оке», были произнесены вслух, при всех, в кают-компании.
