Николай Степанович закончил тем, что от имени капитана просил команду забыть незаслуженные обиды, если кто-нибудь чувствовал себя обиженным, и призвал экипаж провести предстоящую стоянку и ремонт с особой организованностью, без нарушений, чтобы сразу после ремонта начать новый этап в жизни «Оки»…
После общего разговора к Знаменскому подошел Горохов.
Он мялся, не зная с чего начать. Николай Степанович заметил смятение моряка и спросил его:
— Ну как, Василий Иванович? Выведем мы «Оку» на первое место в пароходстве, а?
— Со мной выведешь, — усмехнулся Горохов.
— А что так? не уверен? с чего бы это? Уж не хочу перехваливать, но таких работников — поискать…
— За работу я спокойный, товарищ помполит. А только напьюсь я в порту. Знаю, что напьюсь, точно.
— Вот как… Ну что ж, хоть откровенно предупредил… Знаете, Василий Иванович, я через пять минут буду у себя в каюте, идите прямо ко мне. Там на столе «Техника — молодежи», посмотрите, полистайте, я скоро… Посидим, потолкуем…
Горохов угрюмо вышел.
Проводив помполита неопределенным взглядом, Сомов прошел в штурманскую рубку, развернул донесение Знаменского и углубился в изучение текста. Он бегло пробежал донесение, выискивая свою фамилию, потом принялся внимательно читать, ничего не пропуская. И — не нашел ровно ничего, что ставилось бы в вину капитану. Правда, донесение было написано резким языком, но вся резкость его адресовалась в основном отделу кадров пароходства и самому автору, который затратил целых пять рейсов, чтобы прийти к изложенным выводам.
От имени коммунистов судна Знаменский просил положить решительный конец бесконечной сменяемости экипажа.
К донесению помполит прилагал список команды с просьбой издать специальный приказ, закрепляющий перечисленных людей за «Окой».
Далее в кратком экономическом анализе доказывалось, что финансовый результат работы «Оки» не внушал опасений. Судну нужны тонны для выполнения основного планового показателя. В связи с этим необходимо запланировать «Оке» максимум рейсов с насыпным грузом — углем, апатитом, зерном, — чтобы сократить время на погрузку-разгрузку…
В донесении Знаменский очень обоснованно оспаривал явно завышенную плановую скорость «Оки». Следовали расчеты и выписки из судовых журналов… Потом шли вопросы, совсем не имевшие касательства к капитанской деятельности.
Александр Александрович недоуменно опустился на широкую скамейку штурманской рубки. Он никак не ожидал, что Знаменский даст ему копию донесения. Такая тактика просто не укладывалась в голове Сомова. Теперь ему стали совершенно непонятны и возмутительное выступление помполита на совещании, и их жестокая словесная перепалка в каюте, и непримиримость, с которой они разошлись. «Что это?.. донкихотское благородство или изысканная форма капитуляции?.. — недоумевал Александр Александрович. — Что бы то ни было, — решил он, — нужно немедленно разорвать мои рейсовые донесения и письма», — решил он и даже сделал начальное усилие, чтобы спуститься к себе в каюту. Но усилие оказалось незаконченным.
«Постой! а не хитрость ли это все… — продолжал размышлять Сомов. — Как я все-таки наивен! Конечно, во всех его действиях нет ни благородства, ни капитуляции. И с чего это я взял?.. Разберемся с благородством. Он дал мне копию своего донесения. А почему? Да только потому, что не уверен в своих силах. Поступая так, он рассчитывает и меня толкнуть на ответный шаг — и прочитать мое донесение. А потом, зная мои козыри, готовиться и быть во всеоружии… Понятно! Однако мужик не дурак…
Ну, а капитуляция? какая, собственно, капитуляция, чья? моя или его? Ведь он и сегодня со мною так же нагл, как и вчера… Будто на судне теперь два хозяина… Ведь только сейчас он мне сказал, что уже выступил от моего имени перед командой с покаянием, с обещанием исправиться… будто я стану нежным и заботливым, как мамаша… То есть таким, каким ему хочется! Значит, речь идет о моей капитуляции. Ну конечно! А в конечном итоге победителем и авторитетом остается он, — сумевший все увидеть, все понять, все наладить!
Однако… тонкий политик… А я чуть не порвал своих бумаг, старый дурак!..»
Сомов хмыкнул. Раскусил-таки он этого политикана…
«Постой! А как могут отнестись к такому донесению в пароходстве?» — капитан нахмурился. Да, об этом нужно подумать серьезно. Ведь он, Сомов, ни разу не писал такого толкового, обстоятельного донесения с деловыми предложениями, подкрепленными расчетами. Конечно, при желании он бы мог сделать это лучше сухопутного комиссара… И несомненно, он написал бы целый ворох таких донесений, если бы его не мучило постоянное отвращение к бумагомаранию! Но кто станет разбираться в его личном отношении к бумаге, если страдает дело?
Выходит, до появления помполита капитан Сомов не мог додуматься до деловых предложений, улучшающих и дисциплинарное благополучие судна, и производственные показатели? Выходит!..
Достаточно было появиться на судне армейскому сухопутному комиссару, чтобы резко улучшилась работа экипажа.
А о чем это говорит? О-о, только о бездарности капитана и деловитости помполита!..
