Капитанское перо дышало обидой и мстительностью. Сомов безбожно передергивал факты, уверенный, что все равно никто проверять не станет. По существу это была жалоба старого замученного капитана на несправедливость помполита, покушавшегося на его власть и единоначалие. Донесение было переполнено перечислением личных заслуг капитана перед экипажем, пароходством и Родиной. За девятнадцать лет капитанской работы заслуг набиралось даже больше, чем Почетных грамот, полученных от пароходства… Капитан не щадил своих сил, чтобы его изношенное старое судно добилось высоких экономических показателей. Разумеется, он преодолел бы все затруднения на этом пути. Собственно говоря, его усилия вошли уже в фазу положительного завершения. Но… на судно прибыл новый помполит, с первых же дней поставивший перед собой задачу разрушить все то, чем по праву гордился капитан. Подкупая людей панибратскими отношениями, создавая конфликт между экипажем и капитаном, помполит добился своей черной цели: он испортил отношение экипажа к своему капитану.
В атмосфере такой расхлябанности Сомов возглавил операции по спасению «Везера». Это была чудовищная по своей сложности работа. (Сомов исписал четыре листа бумаги, чтобы очень кратко изложить стихийные трудности, с которыми он столкнулся по ходу спасательных работ, и дополнительные трудности, которые ему подстроил Знаменский).
Донесение капитана заканчивалось довольно настойчивой просьбой заменить помполита.
Покончив с донесением, Александр Александрович написал два личных письма с некоторым заимствованием из текста рейсового донесения, запечатал пакет и конверты и вышел на мостик, чтобы продемонстрировать экипажу невозмутимость и выдержку капитана-труженика, знающего себе цену.
До прихода в порт он не спускался с мостика, провел не до конца оформленную голодовку протеста, доказывая всем, что он умеет не только величественно властвовать, но и красиво страдать.
Солнечным морозным утром, когда до прихода в порт оставалось всего несколько часов, на мостик поднялся Знаменский.
Сомов, взглянув на него, почувствовал, как икры ног свела судорога, а в печенке что-то с болью шевельнулось.
Он посмотрел на помполита так, как смотрит бык на кусок красной тряпки.
— Доброе утро, Александр Александрович, — громко повторил Знаменский, так как первое приветствие не дошло до капитанского сознания.
Сомов мрачно прочистил горло рычанием, которое с одинаковым успехом можно было перевести как «здравствуйте» или «пошел к черту».
— Продолжаете злиться? Напрасно… — спокойно сказал Знаменский. — Впрочем, дело хозяйское — злитесь. Чтобы не портить вам настроение, я уйду. Попрошу только взглянуть на мой труд и высказать свою точку зрения мне как автору.
— Что это? — хмуро спросил Сомов, недоверчиво принимая из рук помполита несколько листов, свернутых в трубку.
— Копия рейсового донесения, Александр Александрович.
— А зачем вы мне его даете? — ошарашенно спросил капитан.
— Чтобы вы знали, о чем я написал в донесении. Ведь вы капитан судна, а я пока еще помполит на нем…
— Ну хорошо, — проговорил капитан, продолжая и злиться и удивляться, — я прочту.
Николай Степанович улыбнулся, сделал несколько шагов к трапу.
— Да, Александр Александрович, вчера я провел беседу с экипажем. Я рассказал, как мы с вами хотим перестроить всю нашу работу, отношения командиров и, в частности, ваши отношения к команде. Мне пришлось почти продублировать все, что я сказал на совещании командного состава. Только на этот раз я говорил как бы от вашего лица и по вашему поручению. Должен сказать, Александр Александрович, что многие лица прояснились.
— А идите вы к черту! — сверкнув глазами, выпалил Сомов, не умея сдержаться.
— Другой бы за такие дела помполиту на шею бросился, а вы…
— Я сейчас, кажется, тоже брошусь…
— Ладно, ухожу, — рассмеялся Николай Степанович. — Ну и африканский темперамент!..
После командирского совещания Николай Степанович действительно собирал моряков для беседы. Он рассказал им, как в последнее время капитан занимался глубоким анализом судовой жизни и как в результате этого анализа вскрыл ряд ошибок, особенно в отношениях командиров к своим подчиненным. Капитан признался, что сам был основным виновником неверно сложившихся на «Оке» человеческих отношений, что он осознал свои ошибки и честно будет их исправлять.
Целый час Знаменский вкладывал в уста капитана Сомова добрые, умные слова. Он считал вправе говорить такие слова за капитана, ибо просто представить себе не мог, как можно оставаться на прежних сомовских позициях после откровенного разговора на командирском совещании. Правда, Сомов упрям и болезненно самолюбив. Правда, в своей каюте, с глазу на глаз, Сомов, в сущности, ни с чем не согласился. Но Знаменский верил: в основе своей и Сомов — человек трезвомыслящий. Поломается-поломается, а согласится и будет переламывать себя. «Дойдет и до Сомова», — думал Знаменский и говорил о командирской чести, о борьбе за план, об организации заочного обучения и о многом другом, что давно интересовало и трогало матросов, кочегаров, машинистов «Оки»…
