Люся отделилась от толпы женщин и пошла к кромке причала, тоже не спуская глаз с дорогого ей человека. Когда борт судна мягко коснулся причала, Люсино лицо, поднятое кверху, горело. Они спросили друг друга глазами: «Любишь?» И оба ответили безмолвно: «Да, люблю».
Игорь Петрович даже отшатнулся от борта, спрятался за рубку, чтобы опомниться. Он постеснялся выставлять на всеобщее обозрение волнение, обуявшее его. Ему самому показалось подозрительным и щекотание в горле, и какая-то пелена, затянувшая глаза и мешавшая смотреть…
Стоянка и выгрузка прошли благополучно. За двое суток никто не опоздал на вахту, никто не явился в подпитии. Николай Степанович ходил по «Оке» именинником, хотя и понимал, что общее приличное поведение и выдержка прежде всего обусловлены предстоящим ремонтом — месяцем спокойной жизни в порту. Это обстоятельство и сняло с молодежи обычную нервозность, свойственную двухсуточной стоянке, когда каждый моряк старается за время единственного увольнения в город удовлетворить десятки нужд и удовольствий.
И тем не менее Николай Степанович подмечал в поведении людей новизну — в отношении друг к другу, своим обязанностям, к судну. Новизна эта состояла в том, что команда, наконец, стала осознавать свое единство; возникал коллектив с общностью цели и устремлений. И эти, пока еще слабые, ростки коллективизма радовали Знаменского.
Горохов в эти дни вел себя странно. Он принял участие в культпоходе, вместе с ребятами поужинал в кафе, прошелся по улицам хорошо знакомого города, но ни к кому из прежних знакомых не зашел, ни к чему не проявлял особого интереса и даже не пытался напиться, как обещал в море. Он вел себя так, словно из него вытряхнули душу, привычки, даже желание жить. Знаменскому показалось, что Горохов боится остаться один. Раньше такого с матросом не случалось. Горохов смутно беспокоил Знаменского. «Уж лучше бы он тихо напился», — подумал даже Николай Степанович, не в состоянии понять, что же с человеком стряслось…
Ночью сдали последнюю кипу каучука, и «Ока» перестала существовать для диспетчерских сводок: она становилась в ремонт и выводилась из плана пароходства.
Перед рассветом два буксирчика рьяно впряглись в работу. Перекликаясь между собою гудками, они дергали, разворачивали, разгоняли, потом останавливали старую «Оку», пока им не удалось втащить ее на акваторию судоремонтного завода. Здесь на время все стихло.
Конечно, причал, еще вчера специально освобожденный для приема «Оки», оказался занятым и, как выяснилось, вовсе не освобождался. Пауза удивления оборвалась возмущенным, нетерпеливым ревом «Оки». И — никакого результата. Снова плевки парного кипятка и еще более нетерпеливый рев уже с подвыванием буксиров. И опять безрезультатно.
Акватория завода стеснена десятками судов, кое-как приткнувшихся к причалам; места для маневрирования мало, и высокий ветроотбойный корпус «Оки», как мыльный пузырь, несет на безжизненные суда у причалов.
Лоцман и капитан одновременно отдают противоречивые команды на буксиры. Капитаны буксирчиков, будто не слыша этих команд, обмениваются сигналами и дружно вытаскивают «Оку» на ветер. Увидев судно в сравнительной безопасности, капитан и лоцман, уже успевшие коротко переругаться, мирятся, на том, что одновременно дергают за тягу гудка. Их радует совпадение действий, и с этого момента они работают согласованно.
— Но где же капитан завода, будь он трижды проклят? — спрашивает лоцман у капитана. — Он сам звонил мне вчера вечером и предупредил, что будет на заводе в половине седьмого…
И они снова дергают за тяги гудка. А что им еще остается делать? Капитаны буксиров быстро освоились с обстановкой, им удается удерживать «Оку» почти на месте. Но сколько же можно стоять в таком глупом положении?..
Устав от напряжения, капитан и лоцман одновременно освобождают пружину гудка. Наступает приятная сонная тишина раннего утра.
— Странно, — говорит Сомов, массируя занывшую печень, — этот чертов выродок, капитан завода, вчера рвал из меня слово, что судно к шести будет на заводе. Он совал мне под нос приказ, в котором директор завода требовал к восьми часам полностью ошвартовать судно. А куда он, собачий сын, провалился теперь?..
И тут в предрассветной мгле на причале появилась фигура. Уверенные, что это и есть долгожданный капитан завода, лоцман и Сомов бросились к мегафонам и дуэтом начали крыть черный силуэт на причале. Силуэт остановился и с видимым интересом стал вслушиваться. Потом развернулся спиной и выразительно похлопал себя по неприличному месту. Надоело, стало быть…
— Тьфу, это не он, — капитан и лоцман разочарованно сплюнули. Объект на берегу исчез, ругаться больше не с кем. Но в это время за внешним бортом, обращенным к пустынному берегу, послышался слабый человеческий голос и удары дерева по металлу. Оба судоводителя бросились к противоположному борту, перевесились вниз и увидели… капитана завода. Он стоял на дне маленькой шлюпки, у ног его валялись две дохлые рыбешки и сеточка.
