Однажды Аркадий поймал взгляд Сергея, который, машинально кивая собеседникам, грустно смотрел на Леру, попавшую под случайное обаяние говорливого московского журналиста. «А ведь он ее любит», – подумал Аркадий, но остановиться уже не мог и не хотел. Эта женщина, с азиатским привкусом очарования, своим смехом, жестами, короткими быстрыми взглядами черных глаз очищала Аркадия от грязной шелухи безнадежно разваливающегося, уже ничем не спасаемого брака и дарила ему новое, уже почти забытое ощущение простой человеческой радости…
После радоновых источников, на обратном пути по дороге в Кызыл, в программе значилось еще соленое озеро. Ковры, остатки обеда, подвыпивших «звезд» и журналистов погрузили в машины, и колонна тронулась в путь.
По виду соленый водоем ничем не отличался от всех остальных, но вода в нем, которая тоже обладала какими-то лечебными свойствами, действительно была солоноватой на вкус. Все берега вокруг почти круглого озера были плоскими, и оно смотрелось как большая тарелка с мутноватым супом посреди полустепного ландшафта. Полтора десятка машин выстроились вдоль берега капотами к воде. Люди разулись и стали пробовать воду, многие полезли купаться, а открытые багажники превратились в импровизированные фуршетные столы, возле которых можно было принять и закусить после водных процедур.
Аркадий и Лера уже не отходили друг от друга
– Когда твой самолет? – спросила она.
– Говорят, в девять вечера. Ресин вернется от раскольников – и сразу улетаем.
– Пока здесь еще побудем, пока до города доберемся… Часа три останется, не больше…
– Да, надо еще вещи собрать, – он провел ладонью по ее плечу и не спеша спустился по обнаженной руке к самым кончикам пальцев.
– Они у тебя в гостинице? – зачем-то спросила Лера.
Он кивнул.
– Понятно.
Почти все уже расселись по разным машинам, и только Аркадий все не мог решить, с кем ему поехать. Тувинские журналисты стояли около своей «буханки».
– Аркадий, поехали с нами, – предложил кто-то из них. – Место есть.
Аркадий с Лерой переглянулись. Их взаимное притяжение заметили и как будто хотели помочь.
В тесном уазике все сидели совсем рядом, а Лера с Аркадием оказались напротив друг друга. «Буханку» подкидывало на неровной проселочной дороге, пассажиров кидало в разные стороны, но это только объединяло маленький коллектив, как и общий разговор. А потом душа запросила песни. У одного из местных журналистов, плотного круглолицего парня, оказался сильный, хорошо поставленный голос, и он солировал, вытягивая нестройный хор.
По дороге их уазик несколько раз останавливался: то вода в радиаторе закипала, то чихал карбюратор. Постепенно все машины, растянувшиеся длинной вереницей по равнине, обогнали их маленький автобус, и они оказались в хвосте.
– Не переживай, Аркадий, времени с запасом. К самолету успеем, – говорил Сергей.
Водитель, поковырявшись в моторе, снова заводил машину, и они ехали дальше. Как только заканчивалась одна песня, кто-то сразу предлагал новую:
– А давайте эту еще споем!
Аркадий чувствовал себя совершенно своим среди едва знакомых людей. И вдруг кто-то из девушек затянул:
Все подхватили следующие строчки:
А потом мужчины запели второй куплет:
Постепенно голосов, певших куплеты, становилось все меньше, общий хор подпевал только припев, и получилось так, что к концу песни Лера и Аркадий пели одни, словно обращаясь друг к другу…
Это было какое-то сумасшествие. Они допели песню и смотрели друг на друга, а все кругом молчали, пока одна из подружек Леры не сбила эту паузу новой песней.
Несмотря на поломки машины, они приехали в Кызыл за два с лишним часа до отъезда в аэропорт. Местом сбора, откуда автобус должен был забрать московских журналистов и отвезти к самолету, был театр, где эстрадные знаменитости как раз давали заключительный гала-концерт.
– Зайдем в гостиницу? Я быстро вещи покидаю, и пойдем вместе к театру, – предложил Аркадий.
Лера согласилась.
Они зашли в номер: ни Димы, ни его вещей в комнате уже не было. Сказав несколько ничего не значащих слов, они начали целоваться. Она отстранилась:
– Закрой дверь на ключ.
Аркадий два раза повернул ключ в замке и вернулся к Лере. И все вокруг, кроме нее, стало несущественным.