– Немного ноет, но мне не привыкать. Слушай, – вкрадчиво начал Алекс, – раз уж мы стараемся говорить прямо, то ты мог бы рассказать, что случилось с Освальдом. Судя по письму, события начали развиваться не по его плану. Как я понял, он собирался уехать из города. У него это получилось?
Я подвинулся, чтобы дать Алексу сесть, убрал мешающуюся куклу на тумбу рядом с кроватью. Взял подушку в руки и начал нервно теребить края наволочки, подобрав ноги под себя. Алекс опустился на матрас, но торопить меня не стал.
– Ха… Ты же знаешь, что это тяжело? – выдавил я из себя. – Особенно теперь, когда я прочел письмо.
– Знаю. Если тебе так трудно, то не говори. Я пойму.
Мне хотелось рассказать ему, хоть я и не знал как. С чего начать? Нервная дрожь в пальцах уже раздражала меня, а ведь я даже не начал говорить. Я был в дюйме от того, чтобы от волнения разорвать наволочку, но Алекс резко ударил меня по руке.
– Успокойся, – холодно сказал он. – Ты сильнее этого.
Я одернул руку и стыдливо отвернулся.
– Извини.
– Не извиняйся, ты не виноват. Я, наверное, лучше пойду…
– Подожди! – я поймал его за запястье. – Не уходи. Я не хочу оставаться наедине со своей виной.
Алекс внимательно посмотрел на меня, но словно почувствовав мое напряжение, отвел взгляд.
– В тот день, – начал я, – Освальд впервые взял меня в Лейтхилл. Было страшно, но при этом так… Ну, знаешь это чувство, когда ты ожидаешь что-то очень значимое. То, что изменит твою жизнь. Я предвкушал, как буду держать пистолет одной рукой и уверенным шагом продвигаться по улицам Лейтхилла. Во мне горела уверенность, что с нами не может случиться ничего плохого. Я… не хочу описывать нашу поездку в деталях. Из меня не самый лучший рассказчик.
– Меня устраивает, – пожал плечами Алекс. – Но я не принуждаю тебя составлять поэму.
– Я не поэт, к сожалению. Да и ничего романтичного в моей истории нет.
Он улыбнулся. Едва заметно, но при этом так очаровательно, что я и сам невольно улыбнулся в ответ. Впрочем, стоило мне вернуться мыслями к рассказу, как радость с моего лица исчезла.
– Так получилось, что мы с Освальдом оказались в западне. Пытаясь спасти мою жизнь, он подсадил меня на балкон какого-то дома, но сам залезть не смог. К нему начали приближаться зараженные и…
Я бессильно опустил голову, не в силах продолжать.
– Я понимаю, Фир, – Алекс хотел похлопать меня по спине в качестве дружеской поддержки, но я резко выпрямился.
– Нет, ты не понимаешь! Я хотел его спасти…
Сердце болезненно сжалось, и я закашлялся, молча глотая свои слезы. Нет, только не плакать. Это неправильно.
– Фир…
– Я достал пистолет и… Навел прямо в голову зараженного. Но я промахнулся! Промахнулся… Как глупо.
Я не видел реакции Алекса: на моих глазах всё же проступили слезы, застилая окружающий мир. Да и вряд ли я бы отвлекся от бесконечной жалости к себе.
– Ты был ребенком.
– Если бы не я, то Освальд смог бы отбиться! Я попал в него, забрав последнюю надежду на спасение! Если бы не я…
Слова начали путаться – я замолчал. Откинулся на подушку, закрыл ладонью глаза – всё для того, чтобы скрыть слезы. Было больно, безумно больно, но я так привык к такой боли, что даже не вижу смысл описывать свои чувства. Наверное, каждый испытывал это.
– Думаешь, не будь тебя, то он жил бы сейчас счастливо и беззаботно? – вдруг ядовито спросил Алекс.
– Я…
– Думаешь, никогда не искупишь свою вину? Или что он разлюбил тебя в тот момент, когда ты стал причиной его смерти? Никто тебя не простит за твои проступки. Ни-ко-гда.
Я прикусил внутреннюю сторону губы, пытаясь справиться с желанием разрыдаться еще сильнее.
– Умолкни, – озлобленно рявкнул я на него, но Алекс только слабо улыбнулся. Я посмотрел на него как на сумасшедшего. – Тебе очень весело? Смейся, не стесняйся!
– Можешь хоть ударить меня, но это правда, – он продолжал улыбаться. – Тебе не станет легче, если ты не простишь себя. Только ты, никто другой.
– А… ты об этом.
Мне стало стыдно за свою вспыльчивость. Хотелось провалиться под землю и никогда больше не смотреть ему в глаза. Какой же я глупый… Разревелся прямо у него на глазах, а потом еще и нагрубил.
– Я тоже виноват в смерти любимого человека. Её звали Китти, и ей было семнадцать. Она была самым ярким лучиком света в моей жизни. Подарила мне надежду и забрала её.
– Твоя сестра? – нерешительно спросил я, скрывая покрасневшие глаза.
– У меня нет сестер. Она была моей девушкой.
Я невольно фыркнул.
– А ты не промах.
– Ревнуешь?
– С чего бы?
– У тебя на лице всё написано. Так вот… мы жили вместе в Оплоте, но после того, как она заразилась флевизмом, я стыдливо убежал из общины. Помнишь этот ожог? – он поднял левую руку, покрытую черной сетью ожогов. – Я сам сделал это.
– Зачем?
– Чтобы наказать себя. Фир, есть вещи, которые кажутся искуплением грехов. Делать себе больно, мстить другим или пытаться стать героем – мы сами выбираем путь к прощению. Но в какой-то момент ты поймешь, что всё это пустое стремление заполнить дыру в сердце.
– Мне не легче.
– Я знаю, мне тоже. Но я же себя всё-таки простил. Значит, и ты простишь когда-нибудь.
