Каково жить, зная, что самый близкий человек врал тебе? Врал, широко улыбаясь. Врал, сочиняя тебе очередную песню. Врал, засыпая с тобой в одной постели. Зачем я позволил ему подобраться так близко?
И всё же мне стоило выслушать Алекса. Он смотрел на меня обреченно, прокусывая до крови губы. Молил, чтобы я его выслушал. А я не слышал ничего, кроме слов бандита. "Любимчик Джонсона". "Гравер".
Черт, да даже если бы он толкнул меня с обрыва, я всё равно искал бы ему оправдания. Я опустился на стул, бессильно склоняя голову. Мне не верилось, что мой маленький Алекс может умышленно делать кому-то больно.
Нет, нет, нет, верилось еще как, но признать это было выше моих сил. А что если… всё глупо, ничтожно, бесполезно. Какая мне разница, кем он был в прошлом? Сейчас он здесь, со мной. Если бы он хотел причинить мне боль, давно бы это сделал.
– Но он соврал тебе, Фирмино, – сказал я себе. – Лжец.
Многие вещи выводили меня из себя. Несправедливость, лицемерие, ложь. Ложь… Меньшее зло, по сравнению с тем, какими грехами мог бы похвастаться Алекс. А что еще у него за спиной? Откуда же мне знать, если он никогда не говорил правду?
Размышления медленно выводили меня из себя. Чем больше я об этом думал, тем сильнее хотелось разбить всю посуду, расцарапав руки в кровь – всё, лишь бы найти объяснение, оправдание, хоть что-нибудь… Простить Алекса. Да, я хотел простить его. Какой бы сильной не была моя ненависть, жизнь без него представлялась еще большим кошмаром.
Если бы он хотя бы извинился… Сделал хоть что-нибудь, чтобы исправить ситуацию. Но он молчал. Молчал, сидя в своей комнате, и совершенно точно не собирался выходить ко мне.
Я заварил кофе, налил его в кружку, выпил. Алекс так и не вышел. Тогда я решил плюнуть на всё и пойти первым: напряжение съедало меня полностью. Сделав еще одну кружку ароматного напитка, я поставил её на поднос и поднялся на второй этаж. Подошел к двери, собираясь с мыслями. Трудно найти верные слова, но я старался изо всех сил.
– Я тебе кофе сделал.
Он не отвечал.
– Послушай, Алекс. Я… я знаю, что тебе трудно. Но ты должен… просто должен понять, что трудно не только тебе. Не будь эгоистом. Разве я многое прошу?
Я прислонил лоб к двери и прислушался. Ни звука. Чего он от меня ждет? Извинений?
– Ал, я знаю, я должен был дать тебе возможность объяснится. Но ты соврал мне. Мне показалось, что ты предал меня. Как я мог отреагировать?
Голос мой задрожал, и я умолк, признавая свое поражение. Вообще-то это он должен был меня умолять, а не я его. Но жить с чувством вины так страшно и так больно. Я хотел решить все недопонимания здесь и сейчас, чтобы в будущем дать ему шанс загладить свою вину.
– Мы ведь с тобой друзья, да? Тогда почему бы нам не обсудить всё за чашечкой кофе. Я… я… просто хочу знать, что ты веришь мне. Достаточно, чтобы рассказать о тех кошмарах, которые мучают тебя по ночам.
Дерево под ладонью казалось до жути холодным, но мне даже нравился холод. Он помогал сосредоточиться и высказать то, что я так сильно хотел ему сказать.
– Можно я зайду? Не очень комфортно общаться с дверью, – я слабо улыбнулся. – С тобой в сотни тысяч раз лучше, правда. И прости, что назвал тебя сукой.
Но мне никто не ответил. Я закусил губу, чтобы не издавать лишних звуков и тихо-тихо нажал на ручку. Мне казалось, что любой шорох спугнет его. Дверь скрипнула, а я обомлел. И тут же разразился истеричным смехом.
В комнате никого не было.
Уронив поднос, я схватился за живот, громко смеясь над своей тупостью, а потом сполз по двери на пол и разрыдался.
Глупый фарс, комедия, дешевое представление для не менее дешевой публики. Вот чем были наши отношения с Алексом. Лживым мудаком – вот кем был Алекс. И как померещился в нем свет, который заставлял дурака Фирмино каждый день заботиться о нем? Как можно было повестись на эти речи о семье?
Для него не было ничего святого. Не важно, что говорить, не важно, с кем спать. Он думает лишь о себе и любит только себя.
Поэтому он и ушел. Собрал рюкзак, оставил гитару и фотоаппарат, даже застелил постель на прощание. Как будто издевался надо мной, насмехался своей скользкой ухмылкой. "Продолжай Фир, рассказывай как тебе дорога надежда". Надежда вновь обрести семью.
Была в этом фарсе еще одна деталь: записка. Он оставил мне записку. Она лежала на фиолетовой простыне и была свернута вдвое. Своим корявым почерком он вывел для меня короткое послание.
"Прости".
Но смогу ли я когда-нибудь его простить? Я разорвал записку, смял остатки в комок и прижал к груди, задыхаясь в собственных эмоциях.
Нечестно. Нечестно. Нечестно! Как мне теперь жить без Алекса? Я ненавидел его так сильно, что готов был убить при встрече. Но я не смог бы это сделать, ведь в тот момент ничего, ничего на этом свете я не хотел так сильно, как вновь увидеть его.
Как-то раз Алекс завел разговор о фигурках, которые я вырезал из дерева.
– Научи меня, – капризно протянул он, перегибаясь через подлокотник дивана. – Хочу фигурку.
– Отстань, Алекс.
– Неужели тебе так сложно?
