В тени невинности полностью

Я поспешил наверх. Седьмой, восьмой, девятый… Только на последнем этаже я позволил себе выдохнуть. Чувствовал себя первооткрывателем – вряд ли за последние лет пять здесь ступала нога живого человека.

Думаю, до эпидемии здесь было очень красиво. Керамическая черная плитка, яркая краска на стенах, стеклянные панели и мягкие диваны. На нижних этажах должно быть еще красивее, ведь туда проникает солнечный свет. Жаль, что я никогда не смогу устроиться на работу. Мне бы хотелось трудиться в таком месте.

Одиннадцатый этаж служил местом отдыха. Здесь находились спортивный зал, буфет, крохотные кабинеты без мебели и выход на веранду. Закрытых помещений также имелось много, но ни к одному ключ не подошел. Чем дальше я двигался, тем сильнее становились мои сомнения. А если я что-то перепутал? Однако сомнения оказались лишь частью извечной паранойи: вставив ключ в нежно-зеленую дверь и несколько раз его провернув, я наконец-то услышал щелчок.

Эта комната была устроена так же, как и все те, что попадались мне до неё. Однако я сразу же заметил важные отличия, которые дали понять: здесь кто-то жил после пандемии. На полу валялся матрас, маленькое окошко было заклеено картоном, а на компьютерном столе располагалась серая коробка с переключателями. Подойдя ближе, я понял, что это радиостанция.

Помимо радиостанции на столе лежал ворох пожелтевших бумажек. Заперев дверь изнутри, я снял рюкзак и принялся изучать бумаги. Почерк Освальда был узнаваем. Похоже, Освальд провел не один день здесь. Чтобы прочитать всё написанное, мне придется потратить несколько часов. Я сорвал картон с окна, впуская свет, и сел за стол, чтобы взглянуть на записи.

Опомнился я, когда ярко-оранжевые лучи коснулись моего лица. Вернув очередную записку на место, я с удивлением выглянул в окно. Неужели закат? Огненные тучи застыли над Лейтхиллом, стремясь обволочь всё на своем коротком пути. Янтарный свет отражался в разбитых стеклах, в глубоких лужах, и, что самое впечатляющее, в моих зрачках. Я много лет прятался от заката, и наконец сумел его увидеть. Не капельку света, проникающую сквозь заколоченные окна, а целое море. Я так увлекся этим зрелищем, что даже позабыл обо всём, что прочел. Так… что же там было?

Освальд записывал все свои разговоры с людьми по ту сторону сигнала. Он долго общался с ними, узнал их точные координаты и построил маршрут. Он хотел уехать со мной. По коже пошли мурашки от одной только мысли, что сейчас я мог бы жить с ним в настоящем городе, где существуют такие понятия, как «деньги», «правительство», «семья»… Где люди живут так, будто и не было всего этого ужаса.

Стоило Лейтхиллу опуститься во тьму, как я тут же вернулся к столу и включил фонарик. Мне хотелось дочитать все оставленные Освальдом материалы до завтрашнего дня. Через час я почувствовал себя жутко уставшим: болели глаза и голова. То, что я узнал, только усугубило состояние. Даже не знаю, с чего начать.

Я много раз упоминал отца близнецов – Чака. Чак был человеком строгим и дисциплинированным и ото всех требовал того же. Особенно это касалось меня. Он много раз говорил мне, что я выгляжу и веду себя как девушка. Освальд эти глупые замечания слышал и потому злился, но в открытый конфликт не вступал. До тех пор, пока Чак не запер меня в сарае из-за конфет. Между ними началась настоящая война.

Однажды, после очередного похода в Лейтхилл, Чак не вернулся. Освальд сказал, что на них напали зараженные и, к большому сожалению, Чака укусили. Ситуация была печальной, но неудивительной. Вот только если верить тонкому блокноту в линейку, на вырванной страничке которого Освальд оставил записку в картине, всё было не так. Совсем не так.

Освальд писал об этом следующее:

«Он, как и любой семьянин, стремился сделать всё, чтобы защитить родных людей. Но проживая в моем доме, Чак не понимал, что ему следует думать и об остальных жителях тоже. Не понимал, но сам требовал у меня этого. Мне же просто надоело быть добрым родителем в убыток себе. Я хотел уехать к своей настоящей семье. Даже решение взять с собой Фирмино не далось мне легко, но я просто не смог бы оставить его. Чак узнал об этом. Он был поражен, кричал, пытаясь что-то донести до меня. Но я решил твердо, что уеду на поиски Анны и Марти. Если бы Анна и Фирмино познакомились, то непременно бы поладили…

Так могу ли я поступить иначе? Нет, ни в коем случае. Я живу ради будущего этих детишек, и Чак о моих мотивах прекрасно знал. Но он не мог позволить мне забрать машину и уехать. Он кричал, что я эгоист, который готов оставить их всех без шанса выжить, ведь без поездок в Лейтхилл они долго не протянут. Он кричал, что отдаст мне машину только через свой труп».

Если бы не почерк, то я ни в жизнь не поверил бы, что это слова моего Освальда.

«Меня каждый день мучает совесть, но выбор уже сделан. Врать в лицо людям, с которыми ты пережил голод и болезни, – это тяжелый крест, навсегда оставшийся на моих плечах. Но это единственное мое спасение».