– Да, разумеется. Почему ты так беспокоишься о нем? Я думал, ты будешь настроен отрицательно по отношению к Алексу.
– Я вижу, что он важен для тебя, Фирмино.
Звучало разумно. Я скривил рот в подобии улыбки.
– Скоро стемнеет, да и ты с дороги наверняка устал. Показать твою комнату?
– Я не устал, мой мальчик. Вряд ли мне удастся уснуть, – печально выдохнул Роберт. – Я буду тебе признателен, если ты найдешь для меня какое-то дело, чтобы занять руки. Безделье меня угнетает. Хоть свечки позажигать. С моим зрением даже в дневное время одной свечи уже мало.
– Ну… Боб, ты же разбираешься во всяких штуках, вроде радио или телефона. Не мог бы ты починить проигрыватель?
– Граммофон Освальда?
– Ага.
– Он до сих пор здесь? Сколько лет бедняге?..
– Я надеюсь не так много, чтобы стать негодным для музыки.
– Что ж, я постараюсь сделать всё, что в моих силах.
Роберт еще чуть-чуть посидел рядом со мной, а затем ушел на чердак. Я натянул рукава свитера до самых кончиков пальцев, пытаясь спастись тем самым от зимних сквозняков. Помню, когда мне было лет тринадцать, Роберт назвал меня «мальчиком с грустными глазами». Я лишь искоса посмотрел на него и спрятался в своей комнате. Поначалу своим поведением Боб напоминал мне отца. Глубокой верой, которая стерлась в пыль с течением времени, если быть точнее.
Надо чем-то занять себя. Выходить во двор нельзя, ведь там Алекс. Значит, займусь шитьем. Сошью себе очередную маску или заштопаю носки. Скоротаю время до возвращения Роберта с чердака. Где я оставил швейный набор?
Пока я вспоминал местонахождение небольшой металлической банки, заполненной цветными нитками, Алекс вернулся в дом. Он встал в дверном проеме, скрестив руки на груди, и уставился на меня.
– Ты со мной не разговариваешь?
Оставив его вопрос без ответа, я принялся искать в комоде швейный набор.
– Фир, прекрати делать вид, будто меня не существует!
Игнорирование – самый лучший способ вывести Алекса из себя.
– Поверить не могу, что ты способен обидеться из-за какой-то ерунды.
Кто бы говорил, подумал я. Алекс не успокоился – он резко врезался головой в мою спину, заставляя ойкнуть и выронить только что найденный швейный набор.
– Вообще уже? – громко возмутился я.
– Ну наконец-то, а то я уже думал, что ты голос потерял…
– Ты прекрасно понимаешь, почему я так себя веду.
– Всё из-за Рафаэля…
– Роберта.
– Да мне плевать. Я мог бы дать ему шанс, скажем, только из уважения к тебе. Но для начала он должен убедить меня в…
– Алекс, я согласился поехать в Клирлейк.
Я выпалил это на одном дыхании, прекрасно понимая, как отреагирует Алекс. Я отказался от своего желания ради него, но сможет ли он отказаться от своих принципов ради меня?
– Т-ты… Почему?
– Потому что мне кажется такой исход самым верным. Мы с тобой могли бы делить одну комнату. Буду работать поваром или уборщиком днем, а по вечерам устраивать посиделки с гитарой. Никаких мыслей о том, как себя прокормить или пережить эту ночь. Мы будем жить как настоящие люди.
И опять этот непонимающий взгляд.
– Для тебя важно… жить так.
– Сейчас я осознаю, что поспешил с выбором. Но мне кажется, оно к лучшему. Разве плохо стремиться к лучшей жизни?
Возможно, со стороны Алекс это выглядело так, будто я пытаюсь сбежать от него при первой выпавшей возможности. Но всё то, что я уже пережил и то, от чего отказался, было самым истинным доказательством моей привязанности. Пусть я врал, что смог подавить в себе всё лишнее, мешающее мне быть с Алексом, сейчас я искренне надеялся на свою правоту.
– Не молчи, Ал. Скажи, что я слепец, ошибающийся на каждом шагу.
– Это так, но я понял всё еще в тот момент, когда ты забрал радиостанцию.
– Дело не только в этом. Боб очень важный для меня человек. Я не могу видеть его разбитым моим отказом.
– Я починил граммофон, – неожиданно для меня в гостиной оказался Роберт. – Стало быть, я не вовремя?
– Нет, ты нам не помешал.
Мужчина поставил граммофон на журнальный столик. С собой он также прихватил парочку пластинок, которые во времена моего детства играли из его комнаты каждое утро.
– Скоро стемнеет, – произнес я, разрываясь между желанием послушать любимые мелодии и уже привычной осторожностью.
– Но мы же не будем шуметь, – улыбнулся Боб. – К тому же прослушивание одной пластинки не займет много времени.
Я поддался соблазну, увидев в руках мужчины пластинки с джазом. Роберт в полной мере разделял мою любовь к этому жанру музыки.
– Только до заката.
Любовь к джазу досталась мне от бабушки Диди. У нее был дивный голос, и во времена своей молодости бабушка часто выступала на сцене. Она была тем самым человеком, широко известным в узких кругах. Хоть mamma сердилась, когда разговоры бабушки Диди заходили о бурной сценической жизни, она всё равно рассказывала мне об этом. Особенно часто из ее уст слышалось имя саксофониста Орнетта. Он был страстно влюблен в бабушку и постоянно дарил ей подарки, среди которых присутствовали пластинки лучших джазовых исполнителей.
