В эту ночь я просыпался и вновь засыпал раза четыре, но, как ни странно, голова на утро не болела. После разговора с Алексом во мне появилось непривычное воодушевление. Поэтому даже новость о предстоящем разговоре с Джонсоном воспринялась легко.
После завтрака Квинт отвел меня в кабинет директора, куда так естественно вписывался глава банды. Джонсон выглядел радостным, почти счастливым.
«Неужели чужие муки приносят столько удовольствия», – подумал я.
– Как спалось?
– Лучше, чем обычно.
– Это хорошо. Скажи, Фирмино, тебе часто снятся кошмары?
– Как и всем нам.
– А мне казалось, что ты тяжело переносишь изменения в жизни. Вся эта неизвестность, новые лица, новые опасности… Давят на нервы.
– Я не жалуюсь.
– Это верно.
Тон его голоса отдавал надменностью: я был для него неразумным ребенком, которого необходимо всему учить. Эта надменность, присущая исключительно взрослым людям, сильно раздражала.
– Ты наверняка не понимаешь, зачем я тебя позвал.
Чтобы задавить меня своим гениальным умом, не иначе.
– Догадываюсь.
Джонсон наклонился под стол и достал прозрачную бутылку с оранжевой наклейкой на ней.
– Не желаешь попробовать?
Он с нежностью провел по стеклянному боку бутылки. Виски.
– Я не люблю алкоголь.
– Неуважительно отказываться, когда тебе предлагают
Он поставил два стакана на стол, открыл бутылку и, вдохнув терпкий аромат, разлил по стаканам. От одного запаха мне стало противно. Джонсон видел это, но комментировать не стал. Он провел указательным пальцем по ободку своего стакана и поднял руку, чтобы произнести тост:
– За светлое будущее без кошмаров!
Алкоголь никак не лез в горло. Джонсон ждал, не сводя взгляда. Я затаил дыхание и залпом опустошил стакан наполовину. Вкус был ярким… настолько ярким, что меня чуть не вырвало. Я выплюнул на пол, всё, что было во рту, закашлялся. Но даже сейчас на губах чувствуется мерзкое послевкусие виски.
– Не понравилось? Жаль.
Он пригубил напиток, показательно медленно смакуя на языке.
– У меня есть только два варианта. Ты обладаешь врожденной генетической мутацией, которая не позволяет организму усваивать алкоголь. Но в таком случае ты смог бы проглотить виски и лишь тогда почувствовал недомогание. Или же… дело в психологической травме. Кто-то из твоей семьи был зависим от алкоголя. Не расскажешь мне?
Я вытер рот рукавом и скривился.
– Не смей упоминать мою семью. Это тебя не касается.
– Ха-ха, как я и думал! Твои родители были алкоголиками, поэтому с самого детства ты убеждал себя, что во всех бедах виновата обычная жидкость. А еще… ты боишься. Боишься попробовать однажды и не суметь остановиться. Превратиться в такую же свинью, каким был твой отец.
– Заткнись!
Меня буквально колотило от злости и отвращения. Я был в дюйме от того, чтобы разбить эту чертову бутылку об голову Джонсона.
– Я понимаю тебя лучше, чем ты сам. И я могу помочь тебе стать чуточку лучше… Избавиться от страха.
– Мне психолог не нужен.
– Нужен.
Я прокусил губу до крови, лишь бы сдержать гнев. Теперь мне понятно, почему Алекс так делает. Сколько эмоций приходится топить в себе, чтобы не натворить глупостей?
– Мне нравится твоя терпеливость. Алекс давно бы попытался ударить меня, – улыбнулся Джонсон. – В этом весь он.
– А тебе не кажется, что одержимость подростком – это ненормально?
– О чем ты?
– Может, помощь нужна вовсе не мне?
Улыбка тут же исчезла с его лица.
– Мне плевать на него. Я заинтересован лишь в болезни.
– Ты больной на голову, Морис. И твоя «заинтересованность» давно перешла все границы.
Было даже любопытно, сколько я смогу продержаться, не получив по лицу.
– Я не задумывался, но, – Джонсон потер верхнюю губу, – ты прав.
– Что?
– Ты прав, Фирмино. Видишь, не так и трудно признать чужую правоту. Отрицать очевидные недостатки – плохая привычка. Можно случайно полюбить себя.
Видимо сейчас прозвучала шутка, но мне было не до смеха.
– Если бы ты видел то, что видел я, рассуждал бы по-другому. Но ты упрямец, который никогда не сможет представить ситуацию такой… какой ее видят другие люди. Алекс привлекает меня не детским телом, как ты думаешь. Мне неважно, какой он на самом деле. Мне плевать.
Взгляд его сделался задумчивым. Он едва заметно скользил по стенам кабинета, и я понял, что Джонсон специально выжидает паузу, чтобы заставить меня нервничать.
– Стоит мне увидеть в нем человека, как всё пойдет крахом. Жалость, сострадание, привязанность… То, чем ты болеешь по отношению к нему. Для меня Алекс – индивид, который с течением жизни приобрел особые характеристики. Он не личность, он всего лишь случай необычного течения болезни. Именно в этом ключе я заинтересован в Алексе, хоть стоит признать, что в нем присутствуют черты, которыми я восхищаюсь.
– Ага… Все вы извращенцы так говорите.
Джонсон засмеялся.
– Будь по-твоему. Но не только я так считал. Тебе что-нибудь известно о Валентайне?
Я промолчал, скрещивая руки на груди.
