– Еще с детства. Отец был зависим от него.
Мужчина выглядел озадаченным. Он налил виски на дно стакана и залпом выпил.
– Вот оно как…
– Но ты можешь пить, я не против. Только без рассуждений о моей семье, мне хватило от Джонсона.
Я опустился на соседнюю кровать, игнорируя вопросительный взгляд Квинта. При виде алкоголя настроение резко ухудшилось, да и пьяных разговоров на сегодня мне хватило.
– Так он об этом с тобой говорил? О семье?
– Да. Больная тема, и он прекрасно об этом знает. Но когда давишь на больное, чувствуешь свое превосходство. У Джонсона во всяком случае отлично получается.
– Не заводись, amico. Он не со зла это делает. Глава просто любит проверять людей на прочность… Не стоит злиться на него – только хуже будет.
– Я злюсь не только на него, но и на себя. Мне надоело, что мной постоянно манипулируют. Я не человек, а инструмент для достижения чужих целей.
Квинт почесал гладко выбритый затылок, растерянно смотря в свой стакан.
– Мне это знакомо. Но такова наша роль, Фирмино. Мы исполнители, пешки в играх более значимых персон.
– Я не хочу быть чьей-то пешкой.
– Никому не хочется, – он достал сигарету из кармана и, затянувшись, выдохнул кислый дым. – Ты, скорее всего, думаешь, что я готов вылизывать ботинки Джонсону. Как бы не так. Много лет назад он спас мне жизнь, но никакой долг не может привить уважение к этому человеку. Ты или разделяешь его взгляды, или притворяешься, что разделяешь. Третьего не дано.
– Ты поэтому присоединился к банде? Из-за долга?
– Да… Тогда я был таким радостным песиком, что готов был сделать всё, лишь бы угодить своему спасителю. Если говорить коротко, то я попал под завал. Меня придавило обломками, и я пролежал так, казалось, целую вечность. Потом меня вытащили, но через пару часов боль стала только сильнее. Знаешь, вся эта ерунда с длительным сдавливанием конечности… Джонсон, будучи единственным хирургом в нашем поселении, ампутировал руку. Без этой операции я долго бы не протянул.
– Джонсон тогда еще не был бандитом?
– Бандиты редко называют себя бандитами, особенно если это СООБ. Джонсон тогда был очередным приверженцем идей Валентайна, не более. Я бы даже сказал, что СООБ – это идея, а не организация как таковая. Ее крах был слишком позорным, чтобы претендовать на большее. Джонсон, кстати, не считает себя последователем СООБ. Он как бы выше этого.
Я кивнул и налил Квинту еще один стакан виски.
– Все они так думают… А на деле обычные маньяки, которые дорвались до власти.
– Сейчас я тоже так считаю. А ведь раньше обижался, когда кто-то смел вякать в его сторону. Иронично, а? – он положил сигарету в пепельницу и поднял стакан. – Твое здоровье, Фирмино!
Слабая улыбка тронула губы. Я закинул ногу на ногу, делая вид, будто мне безмерно нравится отвратительный запах табака. Всё-таки критиковать табак вдобавок к алкоголю – наглость с моей стороны.
– Жаль, что ты отказываешься, – удовлетворенно выдохнул мужчина. – Я давно себя так хорошо не чувствовал.
Я не стал говорить, что алкоголь – яд. Только улыбался, как шут цирковой.
– Почему тебе не сбежать от Джонсона, если ты его презираешь так же, как и я?
– С ума сошел? Один уже сбежал… Вместе с твоим другом, кстати.
– Боишься?
– Все боятся. Мы же на то и люди, чтобы бояться.
– Странно… Мой отец не боялся, когда открывал дверь зараженному собутыльнику.
На лице Квинта появилась озадаченность.
– Так твой отец? Ох… Тяжело тебе пришлось.
– Я был ребенком. Иногда мне кажется, что детям перенести тягости жизни намного легче, чем взрослым. Они… не совсем понимают всю серьезность. И не чувствуют ответственность.
– Прознал на своем опыте, – засмеялся он. – Мне было семь, когда мать объявила, что отец переспал с другой женщиной, и выкинула его вещи на улицу. Она всегда отличалась своей прямолинейностью… Не сказать, что я сильно понимал значение слова «переспал». А вот моя старшая сестра всю жизнь из-за этого страдала. Через несколько лет мать уехала в Рим вместе с новым ухажером, а сестра занималась нами. И я даже до сих пор не могу сказать, кого из родителей она ненавидела больше.
Я поднялся, чтобы открыть окно и немного проветрить. Эта темнота по ту сторону решеток… вызывает необыкновенное чувство.
– У меня были хорошие родители.
– Странно, у меня сложилось впечатление, что ты ненавидишь своего отца.
Ненавидел ли я его? И да, и нет. Он бросил маленького Фирмино, когда тот так нуждался в нем… Но в памяти порой возникали картинки счастливых мгновений из детства. До того, как он начал пить.
– Я ненавижу алкоголь.
И вновь голос Джонсона в голове. «Неужели какая-то жидкость является причиной всех твоих бед?» Раньше я был в этом уверен, а сейчас… Он прав. Прав во всем, что говорит обо мне.
– На самом деле, – я опустился на кровать рядом с Квинтом, – mamma очень любила отца. Он был достойным человеком когда-то… Горе поломало всё хорошее в нем.
– Такое случается, – мужчина явно пытался поддержать меня, но выходило плоховато.
