Поэтому через несколько секунд Артур сидел и в каком-то оцепенении баюкал мертвого Имса, гладя его по мокрым от крови волосам, и тоненько, монотонно, на одной ноте выл, как волчонок, сам не слыша и не сознавая своего воя. Тут и там горели мусорные баки, в воздухе носились клочки бумаги, наполовину из черного пепла, от которого отлетали призрачные прозрачные клочки. Рядом лежала опрокинутая полицейская машина с разбитым лобовым стеклом, какой-то молоденький хастлер плясал вокруг нее, выкидывая смешные коленца и распевая диковатый веселый мотивчик... А позади всего этого, как в фильме про очередной апокалипсис, горел полностью разоренный Стоунволл-Инн, и горький черный дым разносился вокруг по кварталам, и пламя, раздуваемое ветром, было видно издалека, как полоскавшийся на ветру флаг победившей армии.
Странной армии мужчин в женских платьях.
Артур еще успел услышать чьи-то шепотки о том, что беспорядки спровоцировал ревнивый гей-полицейский, чей любовник втайне от него пошел развлекаться в Стоунволл. Он хотел было рассмеяться, но не смог, что-то клокотало у него в груди, и он не мог с этим клокотанием справиться, не мог оторваться взглядом от лица Имса, которое менялось на глазах – казалось все более нездешним, все более чужим. И именно эти быстрые перемены не оставляли уже никакой надежды, ни на что.
Артур гладил его по волосам, словно бы это могло оживить его, но, конечно, делал это автоматически, не силах прекратить – так некоторые животные не способны сразу уйти из-под бока убитой матери, так некоторые собаки не могут перестать ждать у двери погибшего хозяина, так некоторые матери носят и носят на руках, все укачивают с нежностью умершего ребенка.
Тем временем мимо текли потоком люди, настроенные воевать и дальше – они устремились в другое место, бежали, до крайности воодушевленные коротким жестоким боем, и по-своему были счастливы. А Артур склонялся все ниже и ниже к лежащему Имсу, как скошенная трава ложится на землю, закрывал глаза все плотнее и плотнее, чтобы не видеть этой дикой радости, этой новой революции, которая сейчас ему была абсолютна безразлична. Постепенно все эти выкрики и топот слились для него в один сплошной гул, слегка давивший на уши, словно бы он оказался в центре большого черного вихря…
И лишь через какое-то время Артур уловил в этом беспорядочном гуле изменения – постепенно появившийся ритм, смутно знакомый, такой знакомый… Что-то железное, убаюкивающее и что-то шипящее одновременно. И откуда-то снова потянуло характерным запахом сырости и земли.
Он понял, что увидит перед собой, еще до того, как разомкнул плотно сжатые веки.
Он все еще ехал в пустом вагоне метро в рождественском Нью-Йорке 2013 года, забравшись с ногами на сиденье и заснув, спрятав лицо под низко надвинутым капюшоном.
И никакого Имса, даже мертвого, конечно, рядом не было.
В вагоне вообще никого не было, даже тот странный попутчик исчез.
Весна – личная, персональная Артурова весна закончилась очень быстро, возможно, она просто была маленьким рождественским подарком от того, кто понял, что перепутал когда-то даты рождения двух людей, которые должны были встретиться в обычной жизни, да не получилось.
А получилось вот это странное, кривое, изуродованное пересечение двух измерений, которое, конечно, долго держаться не могло.
Артуру не хотелось ничего делать. Он снова лег на сиденье, надвинул капюшон, засунул руки в рукава куртки и так замер, надеясь, что, если он станет шевелиться, ему будет не так больно.
И если он не будет вспоминать, ему, вероятно, тоже будет не так больно.
Ну, хоть когда-нибудь.
Эпилог
Однако все это были иллюзии, конечно. Может быть, со временем действительно должно было стать легче, только вот времени здесь требовалось много, много, очень много. Это время должно было протянуться вдаль черной дорогой до самой глубокой старости, чтобы все, что было и чего не было, Артур уже всерьез стал путаться, – забылось.
Он не умер в том вагоне, хотя ему некоторое время казалось именно так. С ним вообще ничего страшного не случилось. Поезд не сошел с рельс. Не было террористов, не было людей, прыгающих под колеса. А Артур так бы был благодарен хоть одному такому явлению. Чтобы его выдрало из пустоты. Пусть даже в пустоту еще большую, но навсегда – и без возможности помнить и чувствовать.
В Ривердейл он приехал – ночь еще даже не кончилась. В доме спали усталые, но довольные родственники, и Артур тихо прошел в свою комнату наверху, прокрался, как преступник, совершивший никому не ведомое преступление, тихо лег на кровать и в первый раз тихо пожалел, что при всем своем происхождении он полный и бесповоротный атеист.
Ну, по крайней мере, раньше был им. Теперь он уже ни в чем не был уверен.
