Родителям на следующее утро он сказался больным. Он и был болен, только вот как объяснишь ласковым и любящим близким, которые так пристально следят порой за изменениями в твоем настроении, что больше походят на конвоиров, что где-то там, то ли во сне, то ли в другом времени, из-за него, Артура, умер человек, которого он, как оказалось, успел полюбить больше любых близких, больше себя.
И Артуру снова казалось, что он смотрит кино про самого себя – на этот раз какую-нибудь из самых одиозных мелодрам нелюбимого им Альмодовара, потому что так дико все могло сложиться разве что в воображении сумасбродного испанца.
Он мог бы лежать неделями и тупо глазеть в потолок, и так случилось бы еще несколько месяцев назад, но жизнь с Имсом и, конечно, сам Имс его кое-чему научили. Уроки любовника даром не прошли, и поэтому Артур лежал и пялился на солнечные зайчики, плясавшие на стенах, всего-то три дня, а потом встал, умылся, позавтракал, взял ноутбук и стал шерстить Сеть.
Он отсканировал фотографию Имса, которая все еще лежала у него в нагрудном кармане рубашки (так странно, так дико), он начал методично искать любую информацию, касавшуюся Атлантик-Сити, старого казино, легендарного особняка и дома в Нью-Йорке. Так он понял, что, упоминая гениального русского поэта-эмигранта, Имс говорил об Иосифе Бродском. Он даже – предположительно – нашел информацию об отце Имса: по крайней мере, некоторые факты сходились, Артур видел совпадения. Но, конечно, о самом Имсе ничего он не отыскал – тот был сыном исторической личности, однако сам ею не являлся. Всю жизнь Имс действовал теневыми методами и нигде не светился. Да и само его имя, как вдруг заподозрил Артур, могло быть не более чем детским, или криминальным, или артистическим прозвищем, которое потом укоренилось как имя. Предположительный Имсов папаша выглядел одновременно элегантно и устрашающе – такой вполне мог заправлять Атлантик-сити во время Сухого закона, шляпа, сигара и глаза, напоминавшие пистолетные дула, были при нем.
История оставила свои следы повсеместно, однако все то, что имело значение в тридцатых, давно быльем поросло, а Артур не был правительственным агентом или даже частным детективом, чтобы получить доступ к секретной информации, чтобы грамотно, по каким-то правилам, вести поиск. Он действовал почти бессистемно, хаотично, сутками просматривая гигабайты информации, до воспаленных век, до лопнувших кровеносных сосудов в глазах, до черных звездочек, весело скакавших по сетчатке.
Дом в Нью-Йорке отпадал – Артур видел нынешних жильцов их с Имсом бывшей двухэтажной квартиры, которая снова была разделена на две меньших по размеру, одноэтажных. Вполне возможно, что Имс в начале семидесятых эту квартиру просто снимал – ну или она отошла тому же Коббу и он ее продал.
Кстати, о Коббе Артур тоже не смог ничего отыскать – ну тут он сразу не питал никаких надежд. Кобб изначально казался лошадкой еще более темной, чем сам Имс, Артур просто боялся представить, сколько у него имелось паспортов, имен, профессий и адресов проживания. Доминик Кобб так плотно жил по тщательно прорисованным легендам, что и сам уже забыл со временем, наверное, кто же он.
Особняк в Атлантик-Сити значился как достопримечательность города и частная собственность, только вот чья частная собственности, нигде не упоминалось даже вскользь.
Таким образом, еще чуть больше недели Артур потратил на изучение информации в интернете, но так и не преуспел. Да, в общем-то, что он пытался там найти? Даже если бы нашлись какие-то сведения об Имсе, это бы его не оживило. Имс был мертв, мертв, мертв. Просто Артуру требовалось подтверждение, что Имс вообще существовал – да, еще какое-то подтверждение, кроме старого пожелтевшего фото. Хотя любое подтверждение причиняло дополнительную боль. Возможно, Артуру сейчас стало бы неимоверно легче, признай он Имса всего лишь персонажем сна.
Просто сны, детка, просто сны. Сны о чем-то большем. На самом деле Артур никогда никуда не выбирался из вчерашнего вечера – он просто спал в вагоне поезда, и ему снилось, что он счастлив. Такое случается со всеми когда-нибудь однажды. В каком-нибудь сне мы оказываемся так бездонно счастливы, что кажется: нам открылись новые смыслы. Но потом все это пропадает, растворяется. Никаких белых башен и висячих мостов, никаких опаловых небес и множественных мерцающих лун.
Сколько это могло продолжаться, в конце концов? Не всю же жизнь.
Артур чувствовал себя смертельно уставшим, и ему уже ничего не хотелось – он желал все забыть. Да, может быть, он рано сдался, но… кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне. А Артур теперь знал. И, может быть, жалел об этом знании. Может быть.
