Потом все разом смолкло, и наступила тишина – но это была враждебная, злая тишина. Некоторое время сам воздух будто бы гудел от напряженного ожидания, потом разом от бара в полицейских полетели камни, стаканы, бутылки, и тут же в ход пошли дубинки, и все смешалось в огромный рычащий ком, а те геи, которые не участвовали в схватке, по-прежнему дурачились и танцевали перед полицией, и выглядело все это, как какой-то совершенно нереальный, безумный цирк. Полицейские – и не простые полицейские, а тактическая патрульная группа, обычно противостоявшая демонстрациям протеста против войны во Вьетнаме, как позднее прочитал Артур, – ожесточенно дрались с мужиками в женских платьях и с накрашенными губами, под нарастающий гул все увеличивавшейся толпы, и никто не хотел уступать… И скоро стало понятно, что это не просто случайная стычка – это настоящий, давно зревший бунт, тот самый бунт, когда притесняемые теряют терпение и ярость побеждает всякий страх...
Артур смотрел, раскрыв глаза, – ему ни разу не доводилось видеть ничего подобного, и все упирался, когда Имс тащил его в обратную сторону, в сторону дома.
– Ты не понимаешь, – кричал он в лицо Имсу. – Это же станет историей, это же все поменяет, Имс…
Имс рычал и безбожно ругался, обзывая Артура идиотом, но, похоже, они уже опоздали. Люди вокруг них начали падать на землю под градом ударов дубинок, но на место избитого тут же вставал кто-то другой, и со стороны казалось, что на улицах сошлись две армии, и ни одна не хотела проиграть сражение, от его исхода слишком многое зависело. Наверное, в тот момент многим казалось, что это настоящая война, война за возможность выжить одной из сторон. Толпа геев, которых всегда считали пародией на мужественность, наступала на опытных полицейских, вооруженных дубинками, и обоюдная ярость росла, как огромный огненный шар, и этот шар, став неуправляемым, скоро понесся от Кристофер-Стрит к Седьмой авеню, сметая все на своем пути. Крейг Родвелл, владелец книжного магазина , крикнул бунтовщикам о полицейской засаде, тогда бунтовщики стали останавливать проезжающие машины и опрокинули некоторые из них, заблокировав Кристофер-стрит. Теперь уже самих полицейских преследовала разгневанная толпа и кровожадно вопила: «Хватай их, хватай!»
– Артур, – заорал Имс, когда они оказались в центре стычки, словно были подняты на гребень огромной вздымающейся волны, и толпа начала быстро оттеснять их друг от друга – Артур, ты идиот, уйдем отсюда! Давай же, скорее!
– Но это же… борьба за наши права, Имс, за наши – тоже! – прокричал Артур в ответ и, оборачиваясь, увидел, как на Имса обрушилась дубинка.
Имс коротко вскрикнул, согнулся, но тут же выпрямился и саданул полицейскому кулаком в лицо. Челюсти его были зло сжаты, и Артур хорошо знал это выражение. Полицейский замахнулся снова, но тут на него налетели три или четыре человека, а все завертелось, завопило, а Имс уже метелил кого-то еще, моментально войдя в раж, – теперь он уже не собирался отступать.
Стычка моментально превратилась в массовое побоище, и Артур побежал к Имсу – как на войне, чтобы прорваться через окружившее его кольцо людей, что-то крича бездумно, расталкивая толпу, размахивая руками. Он уже понял, что вел себя глупо, что сотворил что-то ненужное, что вовсе им не надо было сегодня здесь быть, и не его это война, и…
Тут мимо Артура просвистел камень, метя в каску ближайшего полицейского, но полицейского ударили раньше, он свалился, как куль, а камень летел по направлению к Имсу – и, конечно, никуда не свернул.
Имс упал, как подкошенный, совершенно молча.
Дальше сознание Артура будто бы раздвоилось: он орал и рыдал, и в то же время как со стороны, как в гребаном кино, видел себя самого – как он бежит к Имсу, как падает перед ним на колени, как трясет его, как видит пробитый висок – и кровь, моментально почему-то чернеющую, густую, пачкающую пальцы, и все это было так мелодраматично, так слезливо, и Артура в кино бы это совсем не тронуло, слишком много пафоса, много слез, все так нелепо, картинно, театрально…
Но откуда появились шаблоны? Стереотипы, размноженные фильмами, книгами, рисунками, песнями? Они появились, потому что это случается часто и со многими. Одни и те же сценарии сначала случались в банальном быту, и только потом повторялись, приукрашенные и подчеркнутые печальной музыкой, на экране.
Только вот людям, которые видели больше горя и счастья в кино, чем в самой жизни, всегда трудно поверить, что такое случается на самом деле. И что это всегда нелепо, слезливо и мелодраматично.
