Путешествие с тем, кто знает окрестности и имеет глаз следопыта, меняло восприятие равнин. Где однажды Хокан замечал угрозы и множащиеся признаки врага, Аса не видел ничего — разве что, быть может, какое-нибудь благоуханное дерево, отменное для копчения мяса, редкий корнеплод или похожий на кусок мыла камень, которые он собирал для костров. И наоборот, Хокан часто удивлялся, когда Аса останавливался как будто посреди пустоты — не отличавшейся ничем от любого другого клочка земли в любом направлении, — спешивался, озирался, выбирал новое направление и торопил прочь от слабого, но для него красноречивого признака всадников. И хоть из-за внезапных остановок и разворотов они выделывали запутанные змеящиеся виражи, Аса и без компаса безошибочно правил путь на запад. Но еще сильнее умения читать равнины и идеального чувства направления впечатляли его знания территории, обретенные во множестве поездок и позволявшие предугадывать каждый этап путешествия. До сих пор Хокан странствовал из прошлого, но не в будущее. Он оставался в вечном настоящем, минуя пейзажи и людей, но не двигаясь в более-менее определенном предвиденном направлении. Нью-Йорк — единственная его цель — был таким же умозрительным и фантастическим, как город на далекой луне, никогда — четкой целью перед мысленным взором. Покамест он странствовал лишь от одного «сейчас» к другому. Джеймс Бреннан ходил по следам золота в земле, Джон Лоример был в этих краях новичком ничуть не лучше Хокана, а Джарвис Пикетт показал свою ненадежность. И только Аса раз за разом мог предсказать будущий мир. Завтра мы выйдем к реке. Через три дня найдем много хвороста. Поедем в ту сторону — еще до заката увидим город. Когда Хокан узнал, что земля круглая, как мяч, его представление о мире и о путешествиях по нему изменились так, как он и не мыслил возможным, — и до сих пор, задумываясь об этом, чувствовал, как его разум всякий раз изгибается, чтобы вместить в себя такую новую мысль. Способность Асы предсказывать будущее оказала схожее воздействие. Действительность уже не заканчивалась на горизонте.
До того как угодить в руки шерифу, Хокан боялся, что ненароком обогнул планету, пропустив Нью-Йорк, и оказался в вечной ловушке между равнинами и пустыней. Поскольку все это время он следовал компасу, в голову приходило только одно объяснение — он сходит с ума. Несколько дней он формулировал вопрос и набирался смелости его задать.
— Мир круглый, — произнес он. Это прозвучало одновременно и утверждением, и вопросом.
Аса опустил голову — то ли кивнул, то ли ждал, когда Хокан продолжит.
— После корабля мы шли. Потом я был в пустыне. Долго. Сперва она была красная. Потом — белая. Потом — опять красная. Я долго был в пустыне. Один. Потом — на равнинах, тоже очень долго. Потом опять увидел пустыню. — Ему казалось, он должен все растолковать. — До тебя и шерифа я опять видел пустыню, но развернулся.
Он думал, что говорит непонятно, и уже жалел, что начал. Долгое молчание.
— Я обошел мир?
Аса вскинул голову, словно его потянули сзади за волосы, и уставился на Хокана. Тот зарделся, сгорая от стыда. Он не сумасшедший; он всего лишь глупец. Аса улыбнулся.
— Нет. Ты не обошел мир. Просто это большая страна.
Сгущались тени зимы, и скоро они бы вдвоем погрузились в долгую пронизывающую ночь. У Хокана осталась шуба, потому что шериф выставлял его в ней, но Аса, собиравшийся только для недолгой поездки, дрожал под парой затасканных одеял, норовивших соскользнуть с плеч. Хокан убедил его, что их главная задача — охота: он начал шить шубу для Асы, но на ходу это давалось сложно. Они резко свернули на юг, к теплым землям, богатым добычей. Крюк отдалял их от цели, но и запутал бы преследователей.
Достигнув бурого непроходимого леса, они встали лагерем где-то на неделю. Аса оказался превосходным охотником, дело спорилось, о чем Хокан слегка жалел: так приятно было отдохнуть и почувствовать себя в каком-то смысле как дома. В те дни ему грело душу видеть, как впечатляют Асу его навыки: свежевание, разделка, дубление, шитье. После Лайнуса Хокан не трудился никого удивлять. Даже Хелен. А теперь, к своему изумлению, понял, что хочет покрасоваться перед Асой. И у него получилось. Частенько он делал вид, будто не знает, что за ним наблюдают во время аккуратных надрезов и стягивания шкуры с такой легкостью, будто мертвое животное само с благодарностью избавлялось от меха, но время от времени, после особенно выразительного взмаха скальпелем, не мог не подсмотреть, не следят ли за его движениями с придыханием, а встретив взгляд круглых глаз Асы, улыбался, краснел и потуплял свои. Когда удавалось преодолеть застенчивость, он показывал разные органы и объяснял их анатомические функции. Он понимал, что поразил Асу до глубины души, если тот отступал и изумленно качал головой. Ничто так не радовало Хокана, как та голова, качавшаяся в отрицании.
