И еще один тезис,существенный для понимания как гранинского романа в целом,так и,соответственно,образа Петра в нем. Его провозглашает учитель Молочков,внушающий слушателям–собеседникам, что самое трудное в исторической науке — «понять человека другой эпохи», «погрузиться в психологию той эпохи, понять мотивы поступков людей». Если трудно ученому–историку, писателю–романисту во сто крат труднее. Но и нужней, необходимей.
Без проникновения в психологию Петровской эпохи,в быт и нравы,выписанные в романе,не нужно,да и вообще невозможно судить о тех или иных действиях Петра,как благородных,так и отталкивающих,спорить,было ли в них насилие и какова допустимая(если она впрямь существует)позволительная мера насилия. Лишь выключившись из психологии эпохи,ее политического,социального,духовного климата,можно пренебречь тем самоочевидным обстоятельством,что XVII век не знал правозащитного движения. Но зато основательно знал и молот,с которым сравнивается в романе Петр,и наковальню,которой уподобляется народ. В психологическом контексте времени,приближенного повествованием,молот и наковальня — корневые метафоры писательской концепции истории,власти,личности в истории и во власти.
Она,эта концепция,озвучена темой«последней любви» (название главы,завершающей роман)и показана в трагедии княжны Марии Кантемир. Ее яркий и крупный,изнутри саморазвивающийся характер достойно без преувеличения отнести к художественным первооткрытиям писателя. Не говорю уже о том,что многие из тех,кто прочтет роман,узнает об этой жизненной драме исторически реальных, «прототипичных»людей впервые,и впервые приобщится к безысходным переживаниям несчастной,в общем–то, женщины, чью судьбу искорежили отнюдь не роковые страсти и даже не столько державные интересы трона, сколько интриги и пакости, какие подковёрно змеились, клубились, плелись в покоях вроде бы безраздельной императорской власти. Стоят ли власть, двор, престол таких жертв? По счету человеческому, — не стоят.
Тот же мотив донесен прощальными словами казненного Кикина: «Ум любит простор,а от тебя ему тесно». Неутоленная жажда простора,который перекрыт наглухо,и побуждает его,сначала денщика,потом адмиралтейского советника,дважды покушавшегося на Петра и прощенного им,пойти на«толикое зло»вперекор монаршей злости…
