В.Д. ОСКОЦКИЙ:
Д.А. ГРАНИН: Вы ждете от меня оценок, выводов? Их нет. Для нас сегодня очевидно то, что было ясно Достоевскому: убийство царя — преступление. Помните его «нет» в разговоре с Сувориным? Доносить на заговорщиков–террористов он не пошел бы, но террора не принимал. И мы не принимаем. Террор не оправдал себя ни в каком виде, он безнравственен. А вот о деятельности Петра я бы так не рискнул сказать. Да, были жестокости. Но это жестокости характера, а не мировоззрения. Он обращался с людьми тиранически, по–хамски, мог себе позволить избить человека — и таких эпизодов в романе немало, — устраивал недопустимые потехи, хмельные оргии. Но это характер. Образцом воспитанного, благонравного монарха он не был.
В.Д. ОСКОЦКИЙ:
Д.А. ГРАНИН: Но эта глава, как и другие, — спор.
В.Д. ОСКОЦКИЙ:
Д.А. ГРАНИН: Наверное, с теми, кто безапелляционно считает: Петр Первый — тиран и деспот. Неразборчиво относимся мы к таким определениям…
В духовной истории Петра, в становлении его характера мне хотелось показать, откуда его жестокость и нетерпимость по отношению к стрельцам. Ведь это главный аргумент обвинения! Я пытался представить себе, как десятилетний мальчик видит страшные сцены стрелецкого бунта, когда его родных бросают на пики, разрывают на части. Он видит кровь, мясо, зверство обезумевшей толпы, которая истребляет его родню. Поразительно, как он вообще не тронулся тогда умом. Страх, ужас, ненависть отпечатались в его подсознании навсегда.
В.Д. ОСКОЦКИЙ: «
Д.А. ГРАНИН: Второе. Думаю, мы обязаны соотносить себя с историей. Прошло три столетия русской жизни, наполненной неустанной работой Добра, которую совершали литература, искусство, религия. Но все равно мы сегодня выступаем в непривлекательной роли жестоких людей. Пример на виду — Чечня. И тем не менее позволяем себе пенять на жестокость петровского времени. Не лицемерие ли это? Условно можно сопоставить Чечню и стрельцов.
В.Д. ОСКОЦКИЙ:
