Макс оглянулся. К нему спешила Соня. Спешила медленно, тягуче, как в приключенческом фильме. Не хватало только басовитого и растянутого на полминуты крика: «Во-о-о-ол! Чо-о-о-ок!»
Одним прыжком оказавшись возле Макса, Романова на удивление легко сбила того с ног, и они вместе завалились на кафельный пол кухни — ведьмак на спину, ведьмачка на него.
В санузле вновь оглушающе хлопнула лампочка, и до Волкова вдруг стало доходить — бахают вовсе не лампочки, а пистолетные выстрелы.
А вместе с осознанием пришла и боль.
Она появилась резко, внезапно. Вскрыла грудную клетку, узлом скрутила внутренности, огнем сожгла печень.
Макс, едва сдерживаясь, тихо застонал.
— Волчок, не шевелись, — прошипела рыжая.
— Соня, сзади, — чувствуя, как во рту появляется привкус крови, прохрипел он.
Романова обернулась — из санузла, держа перед собой наган-револьвер, выглянул незнакомый мужчина в камуфляжной форме. Быстро оценив обстановку, он вышел в коридор и направил дуло в сторону лежащих на кухне ведьмаков.
Соня, пытаясь уйти с линии огня, метнулась вбок, к стене. Одновременно с рывком выбросила вперед кулак и раскрыла ладонь по направлению к убийце.
Рукоять нагана побагровела, раскалилась, будто ее только-только вытащили из кузнечной печи или жерла вулкана. Вскрикнув от полученного ожога, стрелок в форме выронил оружие и затряс рукой в воздухе. И тут же, получив сзади удар табуреткой по макушке, распростерся на полу.
— Получай, сволочь! — Зарецкий погрозил стрелку своим нелепым оружием и, видя, что тот не шевелится, победоносно вскинул руку: — Всегда мечтал кого-нибудь вырубить!
Но Романова веселья Антона не разделила.
— До последнего не верила, что пирокинез сработает, — выдохнула она. — Учитывая, что ранее я даже входную дверь не смогла поджечь… — И повернулась к порывающемуся встать Максу: — Волчок, лежи. Лежи, кому говорят!
— Со мной… все… в порядке, — с трудом разлепив побелевшие губы, Волков издал жуткий хрип и схватился за бок. Глядя в потолок, глубоко и часто задышал. — Просто… царапина.
— И поэтому у тебя вся одежда в крови⁈ Царапина, блин! Еще скажи, заусенчик оторвался!
Из гостиной вышел Поздняков. Старшему группы хватило взгляда, чтобы понять — дело дрянь.
— Антон, бери ушлепка и тащи в комнату. Соня, а ты чего растерялась? Начинай
Волков попробовал было начать ободряющую речь, мол, где наша не пропадала, но новый приступ резкой боли не позволил ему выдавить больше трех слов:
— Скорую… мне… вызовите…
Но его никто не послушал — Соня, присев, испачкала пальцы в крови Макса и, положив ладонь на его живот, стала выводить рунные символы. Волков почувствовал жжение, но, в отличие от раны,
— Что ты… де… ла… е… — чувствуя, что теряет сознание, пробормотал он и вырубился.
Длинный коридор. Нет, не черный тоннель с пятном света в конце. Просто коридор. Мрачный. Тусклый. С выцветшей краской на стенах, паутиной под потолком и рядом кривых дверей. В коридоре воняет плесенью и застоялой водой. Наверное, из подвала.
Макс точно знает, что из подвала! Он бывал в этом коридоре десятки, сотни, тысячи раз. Тогда, в детстве…
Он оглядывается. За спиной — вытянутый прямоугольный разлом с рваными зазубренными краями. В разломе виднеются зеленая трава, кусочек неба, горка и песочница с качелями. Игровая площадка, на которой Макс провел немало времени. Тогда, в детстве…
Он помнит — дальше, за площадкой, пригорок. Спуск с него ведет к мелководной реке. Зимой с этого спуска можно катиться на санках или картонке, а потом добрую сотню метров бежать вверх по склону — к терпеливо наблюдающей за твоим весельем бабушке.
Тогда, в детстве…
Раздается вой сирен, пол сотрясается от далеких взрывов, а подъездная дверь с лязгом захлопывается. Вокруг снуют, кричат, суетятся люди-тени. Мигает свет. Стена трогается с места и надвигается, сжимает пространство, заставляет идти по коридору вперед.
И Макс идет. Аккуратно ступает по скрипучему скользкому паркету. Топчется по валяющимся «бычкам». Обходит лужи, натекшие с развешенного вдоль стен белья.
Кривые двери распахиваются, и коридор наполняется звуками ссор и скандалов: бьющейся посудой, руганью, криками, детским плачем.
— Всю жизнь мне сломала!
— Неблагодарный!
— Вырастешь, будешь как отец!
— Заткнись, шалава!
— Знай свое место!
— Папочка, не бей маму!
Двери, двери, двери…
Ноги вязнут и проваливаются в пол, будто в зыбучие пески. Стены продолжают смыкаться, а потолок плавится, идет пузырями и капает тягучим горячим дегтем. Раскалившийся воздух липнет к коже, обжигает, иглами проникает в легкие. Дышать становится все труднее, и Макс начинает давиться и кашлять кровью.
А затем коридор пронзает яркая вспышка, и тело ведьмака поглощает огонь…
— Волчок! Волчок! Очнись!
Голос пиромантки раздался где-то в отдалении — тихий, робкий. Невнятный.