Чиновник магистрата даже не сопротивлялся, когда его волокли, был слишком ошеломлен произошедшим. Тарп затянул его за туалет. Равенга подал жест, и работники сняли доски, прикрывающие яму с экскрементами. При виде этого Муус ожил, начал визжать, упираться и рваться. Сильно ему это не помогло. Тарп дотащил его до выгребной ямы и сбросил вниз. Юноша рухнул в жидкие нечистоты. Но не тонул. Раскинул руки и ноги и не тонул, удерживаемый на поверхности нечистот брошенными туда пучками соломы, тряпками, палочками и смятыми страницами, вырванными из разных ученых и религиозных книг.
Фебус Равенга снял со стены кладовой деревянные вилы для сена, сделанные из толстой раздвоенной ветви.
– Дерьмо было, есть и останется дерьмом, – сказал он. – И всегда в конце концов в дерьмо и попадет.
Надавил на вилы и притопил Мууса. С головой. Муус с плеском вырвался на поверхность, крича, кашляя и плюясь. Равенга позволил ему немного покашлять и отдышаться, а потом притопил его снова. На этот раз уже достаточно глубоко.
Повторив это занятие еще несколько раз, он отбросил вилы.
– Оставьте его там, – велел он. – Пусть сам выбирается.
– Это будет непросто, – прикинул Тарп. – И займет какое-то время.
– Да и пусть займет. Спешить некуда.
На рейд как раз под полными парусами заходила новиградская шхуна «Пандора Парви», действительно красивый корабль. «Красивый и быстрый», – подумал Геральт, – спускаясь по трапу на оживленную набережную. Он видел эту шхуну в Новиграде, наводил справки, знал, что она выходит из Новиграда на целых два дня позже, чем галера «Стинта», на которую он сел сам. И все же шхуна дошла до Керака практически час в час с галерой. «Может быть, стоило подождать и уплыть на шхуне, – подумал он. – Лишних два дня в Новиграде, как знать, может быть, я и раздобыл бы какую-нибудь информацию?»
Пустые рассуждения, оценил он свои мысли. Может быть, как знать, а вдруг. Как вышло, так и вышло, и никто этого уже не отменит. И нечего по этому поводу переживать.
Он простился взглядом со шхуной, маяком, морем и темнеющим грозовыми тучами горизонтом. Затем бодрым шагом двинулся в сторону города.
Носильщики как раз выносили из виллы паланкин, филигранную конструкцию с занавесочками цвета лилии. Видимо, был вторник. Или среда, или четверг. По этим дням Литта Нейд принимала пациенток, а пациентки, обычно состоятельные дамы из высшего света, пользовались как раз такими паланкинами.
Привратник впустил его без слов. И очень кстати. Геральт находился не в лучшем настроении и наверняка ответил бы словом. А может быть даже двумя или тремя.
Веранда была пуста, вода в фонтане тихонько шелестела. На малахитовом столике стоял графин и бокалы. Геральт налил себе без церемоний.
Когда он поднял голову, то увидел Мозаик. В белом халате и фартучке. Бледную. С прилизанными волосами.
– Это ты, – сказала она. – Ты вернулся.
– Это абсолютно точно я, – подтвердил он сухо. – И абсолютно точно вернулся. А это вино абсолютно точно слегка прокисло.
– Я тоже рада тебя видеть.
– Коралл есть? А если есть, то где?
– Пару минут назад, – пожала она плечами, – я видела ее между ног пациентки. Абсолютно точно она и сейчас там.
– У тебя на самом деле нет выхода, Мозаик, – ответил он спокойно, глядя ей в глаза. – Ты обязана стать чародейкой. Воистину у тебя огромные задатки и предрасположенность. Твоей тонкой шутки не оценили бы на ткацкой фабрике. И тем более в публичном доме.
– Я учусь и развиваюсь, – она не опустила глаз. – Больше не плачу в уголке. Отплакала свое. Этот этап я уже прошла.
– Нет, не прошла, это самообман. У тебя еще многое впереди, и сарказм тебя от этого не защитит. Тем более, что он искусственный и представляет собой слабое подражание. Но довольно об этом, не мне учить тебя жизни. Я спрашивал, где Коралл?
– Здесь. Привет.
Чародейка словно привидение появилась из-за занавеси. Как и Мозаик, она была в белом медицинском халате, а ее заколотые рыжие волосы прикрывала полотняная шапочка, которую в обычной ситуации он посчитал бы смешной. Но ситуация была необычной, и смех был неуместен; ему потребовались секунды, чтобы это понять.
Она подошла, молча поцеловала его в щеку. Губы у нее были холодными. А глаза очень усталыми.
Она пахла лекарствами. И чем-то еще, что она использовала для дезинфекции. Это был неприятный, отталкивающий, больной запах. Запах, в котором таился страх.
– Встретимся завтра, – опередила она его. – Завтра обо всем мне расскажешь.
– Завтра.
Она взглянула на него, и это был взгляд очень издалека, над разделяющей их пропастью времени и событий. Ему потребовались секунды, чтобы понять, насколько глубока эта пропасть и насколько отдаленные разделяют их события.
– Может, лучше даже послезавтра. Ступай в город. Повстречайся там с поэтом, очень он о тебе беспокоился. Но сейчас иди, пожалуйста. Я должна заняться пациенткой.
