Однако судебный процесс был еще далек от завершения. В зал ввели трех обвиняемых женщин, закованных в цепи. За год чумы я повидала немало несчастных, пребывавших в ужасном состоянии, но состояние Сёльве Нильсдоттер, вдовы Крёг и Сигри Сигвальдсдоттер было ничуть не лучше. Ингеборга резко втянула в себя воздух, увидев мать, а Марен пробормотала проклятие себе под нос, грозя страшными карами всем, кто сотворил такой ужас с ее бедной тетей. Хотя мать Ингеборги и Кирстен, Сигри Сигвальдсдоттер, была наименее пострадавшей из трех обвиняемых ведьм, все присутствующие в зале мужчины старательно отводили от нее взгляды. Судя по ее виду, Сигри могла разрешиться от бремени в любую минуту: она раздулась, как полная луна, и ковыляла на нетвердых ногах. Под слоем грязи ее кожа была мертвенно-бледной, а когда-то роскошные золотисто-рыжие волосы выпадали клочьями, оставив проплешины на голове.
Я взяла Кирстен за руку и ободряюще ее сжала, но рука моей девочки оставалась безжизненно вялой. Широко распахнув глаза, Кирстен смотрела на мать.
В зале суда вновь воцарилась гробовая тишина. Из толпы не доносилось ни насмешек, ни криков, как это, по слухам, происходило на других процессах над ведьмами в Дании. Меня мучил вопрос: это молчание шло от жалости и сочувствия к трем обвиняемым женам бедных рыбаков, точно таким же, как большинство женщин в зале, или от страха?
Сёльве Нильсдоттер казалась такой же старой, как вдова Крёг: с выбитыми зубами, окровавленными ошметками пальцев и сломанной рукой, висевшей, как перебитое крыло. Но страшнее всего были ожоги у нее на груди. Мне опять стало дурно. Хотя я ежедневно ухаживала за ее ранами и не раз рассматривала их вблизи, при виде ее обожженной гноящейся плоти в ярком свете свечей меня затошнило, как на корабле в сильную качку. Я сглотнула горькую желчь, подступившую к горлу, сделала глубокий вдох и прижала руку к животу.
Именно Сёльве Нильсдоттер первой вывели для допроса. Волкодавы у ног губернатора навострили уши, но в их глазах, устремленных на женщину, не было злобы. По впалым щекам Сёльве текли слезы, ее дыхание было тяжелым и хриплым.
Губернатор велел ей дать показания для присяжных, но было ясно, что бедняжка не в состоянии говорить: из ее рта вырывались лишь невнятные стоны, ее всю трясло от изнеможения и боли.
Не дождавшись от нее ни единого слова, судья Локхарт вручил губернатору пачку бумаг с записью показаний на допросе с пристрастием.
Губернатор бегло просмотрел исписанные листы.
– Судя по всему, заключенная уже созналась в своих преступлениях. Ее признания были записаны собственноручно судьей Локхартом, – объявил он. – Я зачитаю их вам. Итак… «Я, Сёльве Нильсдоттер из деревни Эккерё, жена Стрикке Андерсона, добровольно и без принуждения признаюсь в следующих преступлениях. Вместе с моею двоюродною сестрой Сигри Сигвальдсдоттер, вдовой Крёг и саамкой Элли мы, обернувшись тюленями, отгоняли рыбу от берега стеблями водорослей, отчего сократился улов. Руководствуясь исключительно злобой, мы хотели причинить страдания жителям Варангера. Также при помощи заклинаний погоды мы вызвали бурю и потопили корабль купца Браше, уничтожив весь груз и людей на борту». Кроме того, подсудимая призналась, что своим ведьминским колдовством она потопила корабль судьи Локхарта, следовавший из Шотландии, и вся его семья утонула.
Губернатор выдержал паузу, а лицо судьи Локхарта ожесточилось от воспоминаний о гибели близких. В его глазах эти три сломленные женщины были истинным воплощением зла: погаными ведьмами, погубившими всех, кого он любил, хотя, положа руку на сердце, мне очень сложно представить, что Локхарт способен кого-то любить.
Губернатор продолжал зачитывать показания Сёльве. Она слушала молча, ее голова склонялась все ниже и ниже, словно тяжесть цепей тянула ее к земле.
– «Вместе с дьяволом мы веселились и пили пиво в погребе Андерса Педерсена в канун Рождества. Мы плясали кадриль с ведьмами со всех королевств: Дании, Норвегии и Шотландии, – в канун праздника середины лета на вершине горы Домен, и с нами выплясывал сам Сатана. Мы также играли в азартные игры и пили крепкое пиво кувшин за кувшином».
Картины, которые рисовались в воображении от этих слов, были настолько яркими и неприятными, мой король, что, надо признаться, я вновь начала сомневаться в ее невиновности. Ведь простая рыбачка никогда не смогла бы измыслить такую ложь. Значит, она
– «Я покупала у саамки Элли колдовские амулеты, чтобы использовать их во вред губернатору. Я сплела их с шерстяной пряжей и спрятала в щелях крепостных стен».
На этом месте судья Локхарт достал из жилетного кармана небольшой клубок грязной пряжи и передал его присяжным для изучения.
