Короткое лето умчалось прочь, как сорванное ветром белье, которое Хельвиг развесила во дворе на просушку. Зарядили дожди, принесенные западным ветром, сначала – теплые, слабые, а потом – проливные, затопившие весь остров. Потоки воды стекали с крепостных крыш и собирались глубокими лужами во дворе. Каждый раз, когда я выходила к колодцу или шла в прачечную, я по щиколотку увязала в размокшей густой грязи.
В моем промозглом тюремном бараке царила непрестанная сырость. Просевшая крыша из дерна протекала повсюду, дождь струился по внутренним стенам, и казалось, сами стены беззвучно плачут длинными медленными слезами. Хельвиг буквально сбивалась с ног, пытаясь заткнуть все дыры и щели комьями торфа, чтобы в барак не проникли крысы. Мне самой это занятие казалось бессмысленным: стоило обнаружить и законопатить одну дыру, как где-нибудь рядом сразу же находилась другая.
– Скоро твари полезут из всех щелей, – в панике причитала Хельвиг.
Я не боялась крыс, пусть даже они вызывали у меня самые мрачные ассоциации. В годы чумы, когда я ухаживала за больными в Бергене, крысы были повсюду. Я видела, как одна крыса откусила палец на руке умирающего ребенка. Маленький мальчик, охваченный лихорадкой, даже не вскрикнул. А вскоре его душа отлетела на небеса. Еще один чистый невинный агнец отошел к доброму Господу.
Их было так много, маленьких ангелов, которым я вытирала вспотевшие лбы и утешала как могла. Их было так много, умирающих малышей, что остались совсем одни в этом мире – чума забрала родителей еще раньше.
Потом ветер сменил направление и подул с российской стороны, а проливной дождь превратился в мелкий колючий град, больно хлеставший меня по щекам каждый раз, когда губернатор призывал меня в замок. Чуть позже вместо града пошел студеный дождь со снегом.
Как я скучаю по золотому сентябрю в Копенгагене! Я мечтаю вновь прогуляться по твоим садам, мой король, полюбоваться павлинами, что так гордо и величаво распускают свои разноцветные хвосты-веера. Я мечтаю снова увидеть тебя, в пятнах света и тени под сенью деревьев. Солнечный свет золотит твою руку, ты подносишь ладонь к моей щеке, твое лицо скрыто в тени от шляпы, глаза не видны, а павлин рядом с нами складывает хвост и раздувает синюю грудь, призывая возлюбленную.
Прошлой ночью я лежала в постели и пыталась заснуть под завывания восточного ветра, и мне представлялось, что я снова слышу пронзительный крик павлина. Я буквально воочию видела, как сверкает на солнце его длинная синяя шея, как все его птичье тело захлестывает волна неутолимой потребности к продолжению рода. Его настойчивый призывный крик вонзился мне в голову и вырвал из сна.
Но я проснулась не в крошечной спальне в тюремном бараке на Вардё и даже не в бергенском доме моего мужа. Время повернулась вспять, отмотав назад годы, десятилетия, и я оказалась в папином кабинете редкостей и диковин – в копенгагенском доме моего детства. Это была необыкновенная комната, где хранилась удивительная коллекция, которую мой отец, врач и философ, собирал всю свою жизнь. Для него эти реликвии были ценнее всего на свете, включая – как мне представляется – жену и дочь. Я хорошо помню мозаичный пол, выложенный черной и белой плиткой. Помню большой длинный стол, где обычно лежали последние отцовские находки. Вдоль стен стояли шкафы, заполненные причудливыми экспонатами, а над ними висели скелеты и чучела разных животных, подобных которым нет в наших краях. Панцири гигантских черепах, заполярные птицы, оленьи рога, жуткие рыбины с зубастыми ртами и плавниками, острыми как бритва. Два больших зарешеченных окна выходили на наш ботанический сад, и солнце, что проникало в комнату по утрам, высвечивало пылинки, плясавшие в воздухе. Я хорошо помню, как сидела на диванчике под окном, подогнув под себя ноги, перебирала раковины и камни и воображала сухие жаркие земли, откуда их привезли. Папина коллекция редкостей и диковин, собранных со всего света, была поистине великолепной.
Теперь эти сокровища принадлежат тебе, мой король, ибо по завещанию отца все экспонаты коллекции после его кончины отошли к государству; интересно, как ты заботишься об этих реликвиях, ставших делом всей жизни моего отца?
В детстве я часами просиживала в кабинете с диковинами, помогая отцу классифицировать их и вносить в каталог.
Латинские надписи на ярлычках и коробках сделаны моей рукой. Умоляю тебя, проведи пальцем по буквам:
Отец щедро делился со мною знаниями. Во мне он видел не только ребенка, плоть от плоти своей, но и заинтересованную ученицу, разделявшую его страсть к науке, и он считал своим правом и долгом меня обучать. Его кабинет представлялся мне истинным храмом науки, но также тайны и волшебства.
