Но у меня оставался
Дни и ночи слились в сплошную студеную тьму. Холод пронизывал каждую клеточку закоченевшего тела Ингеборги, когда она лежала, свернувшись калачиком, под ворохом оленьих шкур между матерью и Марен. В их темнице не зажигали огня, и воздух был жгучим, как заледеневшее на морозе железо. Они прижимались друг к другу, одно исстрадавшееся существо с тремя измученными сердцами. Их терзал голод. Один раз в день стражники приносили ведро воды из крепостного колодца. Вода была мутной и склизкой, совсем не похожей на чистую свежую воду из их деревенского колодца. Но вода есть вода, и они все равно ее пили, с личинками, грязью и всем остальным. Второе ведро у них был отхожим. Но им пока что не дали возможности его опорожнить, и в тесной камере стояла густая едкая вонь. Из еды им давали только жидкий бульон на рыбьих костях, такой соленый, что Ингеборге казалось, будто она глотает морскую воду. Ее постоянно тошнило.
Даже Марен стала дерганой и раздражительной. Она призналась Ингеборге, что у нее скоро начнутся кро́ви, и как прикажете обходиться без тряпок?!
Мать непрестанно рыдала, тоскуя по Генриху Браше. Ингеборга не помнила, чтобы она так убивалась по мужу. Когда отец не вернулся из плавания, мать не проронила ни единой слезинки. А из-за этого мужчины, который, как Сигри наверняка известно, никогда не будет принадлежать ей, она чуть ли не выла, ломая руки, и лила горькие слезы, словно влюбленная девчонка. А Ингеборге приходилось ее утешать.
И было еще что-то странное. В остановившемся взгляде матери, в ее плотно сжатых зубах, в неловких движениях – в том, как неустойчиво и неуклюже она поднималась на ноги, чтобы размять затекшее тело. Они пробыли в разлуке всего лишь месяц, но мать разительно переменилась: словно сбросила внешнюю оболочку, открыв беззащитную сердцевину. Теперь она прижималась к Ингеборге и спрашивала надтреснутым шепотом, есть ли у них хоть какая-то надежда.
Ингеборга часто думала о Зари, саамском мальчишке. Но даже если ему удалось благополучно добраться до своего поселения и рассказать матери обо всем, что случилось, все равно они с Элли ничем им не помогут. Ингеборга пыталась найти вход в тоннель, ведущий из ведьминой ямы, но тот был завален тяжелыми камнями, сдвинуть которые было ей не по силам.
Прошло три дня – или, может, четыре, кто его разберет? – в замочной скважине вновь повернулся ключ. Но на этот раз к ним вошел не солдат с бульоном или водой. Луч фонаря высветил из темноты жесткое лицо судьи Локхарта.
В крошечной камере его исполинская фигура казалась еще грознее и чудовищнее, чем обычно. Ему пришлось сильно пригнуться, чтобы не удариться головой о низкую притолоку. Следом за ним в ведьмину яму вошла фру Род, осторожно ступая по грязному полу и прижимая к носу платок.
При виде ее брезгливой гримасы Ингеборгу взяло зло. Ей
– Смердит, как в отцовском свинарнике, – заметил Локхарт, явно довольный таким положением дел.
– У них не выносят поганое ведро? – спросила фру Род.
– Солдаты не станут к нему прикасаться. Они опасаются ведьмы.
Фру Род неодобрительно цокнула языком.
– Ее вина еще не доказана, судья Локхарт. Нельзя ли девочкам выйти с ведром и вылить за стену его содержимое?
Локхарт окликнул своих солдат, ждавших снаружи, и отдал им приказ. Ингеборге с Марен велели вынести отхожее ведро, опорожнить его и вернуться. Взявшись за ручку тяжелого переполненного ведра, Ингеборга с трудом поборола приступ тошноты. Но ей сразу же стало легче, как только они с Марен вышли на свежий воздух, в котором кружились редкие снежинки.
Они подняли ведро по ступенькам на вершину стены и выплеснули его содержимое через парапет. Бурая жижа упала на чистый снег за пределами крепости омерзительным темным пятном. Впрочем, начавшийся снегопад уже скоро укроет его новым слоем густой белизны.
Девушки запрокинули головы и высунули языки, ловя ртом снежинки.
– Как приятно почувствовать вкус чистого снега!
И вправду приятно, подумала Ингеборга. Снежинки касались ее грязной кожи так нежно и ласково, что у нее защемило сердце.
Сопровождавший их стражник начал терять терпение. Ежась от холода и притопывая замерзшими ногами, он подтолкнул обеих к двери в ведьмину яму.
– Смотри, Ингеборга. – Марен указала на небо над крепостью, где среди хлопьев снега кружила черная ворона, оглашая окрестности хриплым пронзительным карканьем. – Наверное, это одна из нас. Зовет наших сестер.
– Тише, – шикнула на нее Ингеборга. Разговорчики Марен доведут их до беды. Прямиком на костер. Но в глубине души ей хотелось надеяться, что Марен права.
Вернувшись в темницу, они сразу почувствовали угрозу, витавшую в воздухе.
Мать Ингеборги вжималась в грязную стену, над ней нависал Локхарт, а между ними стояла фру Род, держа Библию в вытянутых руках и тыча ею в лицо судьи.
