– Замолчи! Я тебе не давал разрешения говорить, – прошипел губернатор, брызжа слюной ей в лицо. – На суде у тебя будет достаточно времени высказаться. – Он вышел из круга света, и его лицо скрылось в тени. – Обеих в ведьмину яму! – приказал он Локхарту.
– Не лучше ли поселить их у меня, ваша честь? – вмешалась фру Род. – Они обе такие юные…
– Но достаточно взрослые, чтобы стать ведьмами, – яростно оборвал ее губернатор. – А значит, место им в ведьминой яме.
Солдаты потащили Ингеборгу и Марен к тюремной хижине. Ингеборга подумала о Зари. Как долго он будет их ждать? Она молилась, чтобы его не нашли. Молилась, чтобы его не поймали. В крепости уже вовсю завывал ветер, над головой неслись тучи. С неба посыпался крупный колючий град. Буря вернулась, саамский бог зимних ветров Биекагаллес раздул снежный вихрь с новой силой. Зари пора возвращаться на материк, и крепчающий ветер погонит лодку вперед.
Судья Локхарт отпер дверь ведьминой ямы своим ключом, и солдаты грубо втолкнули девушек внутрь. Ингеборга успела заметить, как фру Род смотрит им вслед и укоризненно качает головой, словно они – непослушные дети, позабывшие о вечерней молитве. Но их с Марен провинность была гораздо серьезнее, чем любой детский проступок.
Они упали на твердый неровный пол. Ингеборга протянула руку в кромешной тьме и вслепую нащупала грязную склизкую стену. Невозможно было понять, каков размер камеры и что в ней находится. Ясно только одно: здесь нет ни света, ни огня, ни каких бы то ни было удобств. Впрочем, сейчас Ингеборга об этом не думала. Она поднялась на ноги и крикнула в темноту:
– Мама!
Ответом был резкий судорожный вздох.
– Мама, это я!
– Ингеборга? – донесся из сумрака надтреснутый голос матери. – Боже мой, Ингеборга, что ты натворила?
Ингеборга ощутила движение рядом с собой. К ней подошла Марен. Раздался стук камня о камень. Вспыхнула искра. Зажегся крошечный огонек.
Марен держала на ладони малюсенький огарок свечи. Пламя дрожало, почти не давая света, но Ингеборга все же смогла разглядеть сгорбленную фигуру в дальнем углу тесной камеры размером не больше шести шагов на семь. Грязные деревянные стены в щепках и трещинах. Земляной пол, твердый от выступающих камней и комков пересохшего торфа. Никаких признаков разрытой ямы, ведущей в подземный тоннель. Невыносимая вонь испражнений, перекисшей мочи и запекшейся крови. В камере было так холодно, что от озноба перехватывало горло. Но все это было неважно, ведь здесь ее мама, и она жива.
– Мы пришли тебя спасать, – сказала матери Ингеборга.
– Ох, Ингеборга, – вздохнула мать. – Какая ты глупая.
Ингеборга подошла к ней и стала на ощупь искать ее руки под грудой шкур. При тусклом свете свечи в руке Марен она смогла разглядеть лицо матери.
Ее глаза пылали гневом.
– Глупая девчонка! – Сигри поднялась на ноги и, размахнувшись, влепила Ингеборге пощечину.
У той из глаз брызнули слезы. Не от боли, а от потрясения.
Почему мама так злится?
– Ты хотела как лучше, а сделала только хуже! – сказала Сигри. – Я просила тебя позвать Генриха. Он меня защитит.
– Генрих Браше в Бергене, мама, – ответила Ингеборга, ее голос дрожал от обиды. – Отец отправил его туда по торговым делам.
Мать в ужасе уставилась на нее.
– Он уехал на следующий день после твоего ареста.
– Нет! – воскликнула Сигри и осела на пол. Ее ярость иссякла. – Он мне обещал.
Огарок свечи в руке Марен почти догорел.
– Мы спасем тебя, Сигри Сигвальдсдоттер, – сказала Марен. В сумраке, подсвеченном крошечным огоньком, ее глаза стали янтарными.
– Как? – обернулась к ней Ингеборга.
– Ты видела, как испугался губернатор, когда я упомянула о своей матери? – сказала Марен, чей голос звенел от радостного возбуждения. – Мы заставим его нас бояться. Пригрозим страшным проклятием ему и его жене.
Мать Ингеборги уже не слушала, она сотрясалась в рыданиях, зарывшись в шкуры, служившие ей постелью.
– Он губернатор Вардё, Марен! – воскликнула Ингеборга. – У него есть солдаты и ружья, нам никогда его не одолеть! Остается надеяться и уповать лишь на его милосердие.
– В нем нет милосердия, – сказала Марен, присев на корточки рядом с матерью Ингеборги. – Но мы найдем способ.
Сердце у Ингеборги сжималось от безнадежного отчаяния. Она прилегла рядом с матерью. Взяла ее за руку. Попыталась успокоить.
– Правда восторжествует, мама. Ты невиновна, и это будет доказано на суде.
Но мать продолжала безутешно рыдать, положив голову на колени дочери.
– И с Кирстен все хорошо, мама. Она у Сёльве, о ней позаботятся.
Сигри тут же перестала плакать, вытерла слезы и посмотрела на Ингеборгу. Ее взгляд был тяжелым как камень.
– С Кирстен что-то не так, – прошептала она. – Это она виновата, что Аксель утонул.
Ингеборга изумленно уставилась на мать.
– Нет, мама!
– Ее овечка, которую она называет Захарией, это же сущий дьявол.
– Кирстен только двенадцать…
Но Сигри не дала ей договорить.
– Кирстен – дрянная девчонка. – Она тихо всхлипнула. – Злая.
