Ведьмы с Вардё полностью

В тот день, когда нам доставили посылку из гавани, шел сильный дождь. Сидсель развернула мокрую бумагу и достала отрез изумрудной парчовой ткани. Я захлопала в ладоши от восторга, представив, как будет выглядеть моя рыжеволосая Кристина в нарядном платье из этой материи. Настоящей принцессой.

Хеге тоже захлопала в ладоши и сразу же принялась за работу. Вместе с Сидсель она развернула ткань и повесила ее сушиться у кухонного очага. От влажной материи валил пар, наполняя нашу бергенскую кухню мускусным ароматом далеких земель, ведь я заказала парчу прямо из Амстердама, и мне говорили, что ее доставили из города Алжира в Северной Африке.

Когда мы с Кристиной вернулись с рыбного рынка, Хеге сказала, что уже можно провести примерку. Это было поистине волнующее событие: первая примерка ткани к фигуре для первого взрослого платья. Кристина радостно приплясывала на месте, а Хеге уговаривала ее стоять смирно, иначе она уколет ее булавкой.

Именно эти мгновения я перебираю в уме в своих самых мрачных, самых тоскливых думах. Меня мучают страшные подозрения, что причиной всему, что случилось потом, была эта посылка из Амстердама, эта проклятая ткань, которую я добыла ценой стольких усилий из любви к своей дочери.

Судья Локхарт раскачивал фонарь взад-вперед, и у Ингеборги кружилась голова. Глаза резало так, словно в них сыпанули песком. В горле пересохло, и эта сухость не проходила, сколько ни пей ледяной воды из ведра. Сколько дней им не давали спать? Даже для северных женщин, привыкших к неумолимому свету летних ночей, это было тяжелое испытание.

Сёльве то и дело впадала в беспамятство, ее всю трясло от усталости. От прежней веселой и дерзкой Сёльве Нильсдоттер из Андерсби не осталось и следа.

Словно почуяв, что она – самая слабая духом из всех пятерых, Локхарт направил все свое внимание на нее.

– Скажи-ка мне правду обо всех гнусных делах, которые ты совершила против добрых и набожных христиан Варангера.

Он продолжал раскачивать фонарь у нее перед носом.

– Я невиновна, – произнесла Сёльве дрожащим голосом. – Прошу вас… Мои мальчики… Мне надо вернуться к моим сыновьям.

Локхарт рассмеялся жестоким смехом.

– Сначала признайся в своей причастности к погодному колдовству, Сёльве Нильсдоттер. – Он ткнул Сёльве палкой, когда ее голова склонилась на грудь. – Купец Браше видел вас в облике птиц. – Он указал на мать Ингеборги: – Она была белой голубкой, старая карга – белым лебедем, саамка Элли – чайкой, а ты – ржанкой, Сёльве Нильсдоттер. Вы вчетвером наложили заклятие на корабль купца Браше, и он затонул вместе со всеми, кто был на борту. – Судья Локхарт опасно прищурился.

В голове Ингеборги царило смятение. Как купец Браше распознал в птицах женщин, и уж тем более ведьм?

Но судья был уверен в своей правоте и так разъярился, что принялся бить Сёльве палкой, а та продолжала твердить о своей невиновности.

– Кар, кар, кар! – Марен вскочила на ноги и закружилась по тесной камере, раскинув руки, как крылья. – Тебе бы тоже понравилось быть птицей, судья Локхарт! – заявила она. Ингеборга изумленно уставилась на нее. – Это единственные мгновения, когда мы по-настоящему свободны. Когда мы поднимаемся ввысь, над людскими грехами и грязью. Когда мы парим в небесах.

Локхарт угрожающе шагнул к ней, но она не перестала его подначивать.

– Мы воспаряем к луне, ловим звезды, ныряем в море и нисходим в подземные царства, – сказала Марен. – Да, в моей птичьей сущности и заключается сладость свободы.

– Значит, ты утверждаешь, девчонка, что умеешь превращаться в птицу? – глухо проговорил Локхарт, и его глаза потемнели.

– Конечно умею, – кивнула Марен. – Но только я, они – нет. – Она широко взмахнула рукой. – Ведь нельзя выбрать, в кого превратиться. Нет, твоя птица сама выбирает тебя. – Она застыла на месте и прижала руки к сердцу. – Вот он, вороний блеск у меня в глазах, когда я смотрю с высоты на лед, сковавший воду в колодце. И поднимаясь над крепостью, я вижу все вороньими глазами. – Она рассмеялась. – Я прикасаюсь к лицу и вместо носа чувствую клюв, холодный и твердый на ощупь. Я поднимаю голову к небу, ищу своих сестер-ворон и зову их. Кар, кар, кар!

Она подошла к Локхарту, хлопая руками, и только тогда Ингеборга поняла, что делает Марен. На лице у судьи застыло выражение неприкрытого страха. Никакие мольбы о пощаде не тронули бы его ожесточенное сердце, но Марен в облике птицы взъерошила свои перья и приготовилась обрушить на него проклятие, и это заставило Локхарта прекратить мучить узниц. Он стоял открыв рот и смотрел на Марен так, словно она и впрямь обернулась большой черной вороной.

– Ворона живет в моем сердце и превращает мое тело в птицу, – сказала ему Марен. – Я развожу руки в стороны, раздвигаю пальцы и смотрю, как растут черные перья. Да, это больно, судья Локхарт. Каждое перо пронзает мне кожу, туго натянутую и горящую. Мое тело сжимается. Я становлюсь все меньше и меньше. Мои чувства обострены, зрение широко и бесконечно, и я могу быть свободной, когда захочу.