Глаза Марен сверкнули, и Ингеборге стало за нее страшно. Ей хотелось прижать Марен к себе, заставить ее замолчать. Чем больше она говорила, тем вернее обрекала себя на погибель. Но Марен, кажется, ничего не боялась. Она подошла почти вплотную к ошеломленному судье, и, может быть, он и вправду увидел большую черную птицу с пронзительным взглядом.
– Это я, судья Локхарт, сижу на карнизе твоей сторожки, заглядываю в окно и жду случая, чтобы добраться до
Наконец судья пришел в себя и проревел, точно взбешенный зверь:
– Довольно!
Но он не ударил Марен и не стал продолжать свой жестокий допрос. Он приказал сопровождавшему его солдату погасить фонари.
– Пусть эти ведьмы сидят в темноте, где им самое место.
Благословенная темнота. Все пять узниц рухнули как подкошенные, растянулись на грязном холодном полу и провалились в блаженное забытье сна.
Да, мой король, я сейчас вспоминаю 1654 год, когда на Норвегию обрушилась Великая чума и повергла в ужас и панику всех и каждого, будь он хоть знатного, хоть низкого происхождения. «Дьявольская чума» была неизбирательной и жестокой, и никто из нас не имел гарантированной защиты от ее зверского аппетита к смерти.
В нашем бергенском доме первой заболела Сидсель. У нее резко поднялась температура, и этот жар было ничем не унять. Мы с Кёрсти ухаживали за ней, как могли. Я поила ее йенским сиропом из горечавки, а Кёрсти охлаждала горящее тело Сидсель холодными примочками. Когда Амвросий вернется домой из Латинской школы, нам уже не придется ему объяснять, что случилось. Все и так ясно. Мы с Кёрсти в ужасе наблюдали, как на шее Сидсель набухает черный бубон, и еще один – в подмышке. Я прокалила на сковороде измельченный корень белой лилии, смешала его со свиным салом и мазала этой мазью набухшие бубоны, чтобы они прорвались, выпустив гной, но все было тщетно.
Бедняжка Сидсель. Она кричала и звала свою мать, ее глаза были дикими от страха, но прямо в тот же день ее не стало. Она сгорела буквально за считаные часы.
– Надо как можно плотнее завернуть ее в саван и позвать людей, чтобы ее забрали, – наставляла я Кёрсти, которая стояла, обхватив себя руками за плечи, с выражением полнейшего ужаса на лице. – А потом надо окурить весь дом розмарином.
– Теперь нас запрут в доме? – спросила Кёрсти дрожащим голосом. – Заколотят окна и двери? Мы обречены?
– Нет, мы ничего им не скажем. Амвросий засвидетельствует, что она умерла от лихорадки, – сказала я и с бешено колотящимся сердцем помчалась наверх – убедиться, что с Кристиной все хорошо.
Моя дочь была в мастерской с Хеге, училась работать на ткацком станке. Я замерла на пороге и наблюдала за ней, только диву даваясь, как искусно и ловко она управляется с нитками. Они обе выглядели бодрыми и здоровыми, хотя Хеге потрясенно застыла, когда я ей сказала, что Сидсель умерла.
– Она еще утром была здорова, – сказала Хеге, перекрестившись.
Я не стала говорить, от чего умерла Сидсель. Просто молча схватила отрез изумрудной парчи, привезенной из Амстердама. Вернувшись на кухню, я бросила ткань в огонь. Кёрсти изумленно на меня уставилась. Я не знала, как ей объяснить, что меня беспокоит происхождение этой материи и что лучше бы не держать ее в доме.
Когда вечером Амвросий вернулся домой, он очень встревожился, но совершенно не удивился.
– Я слышал, сегодня три человека умерли от чумы. Она будет распространяться стремительно. Нужно немедленно уехать из города вместе с Кристиной, – сказал он. – Я уже договорился и снял для нас комнаты в Хаттеберге, на островной ферме Розенкранцев. Там мы будем в безопасности от моровой язвы.
– А как же Хеге и Кёрсти?
– Они останутся в Бергене, – твердо проговорил Амвросий. – Мы не можем взять их с собой, Анна. На ферме есть свои слуги. Нам нельзя рисковать.
– Амвросий, мы не можем их бросить. Мы за них отвечаем.
– Анна, чума пронесется по Бергену, как пожар. Прежде всего мы должны думать о нашей Кристине, а значит, нам нужно как можно скорее уехать из города.
Ради дочери я была готова предать Хеге и Кёрсти, двух дорогих людей, которые прошли вместе со мной через тяжкие годы бесплодия и дарили мне утешение.
Тело Сидсель забрали для погребения, и Амвросий подтвердил, что она скончалась от лихорадки. Мы так туго запеленали ее в саван, что никто не стал осматривать покойную на предмет признаков бубонной чумы. Наблюдая, как ее тело забрасывают на телегу, я вспомнила обо всех моих потерянных детях, и слезы встали у меня в горле тугим комком.
Мы с Амвросием не спали всю ночь, собираясь в дорогу.
Если бы мы не беспокоились о вещах и бежали из зараженного города сразу, возможно, наша история была бы иной.
Следующим утром, когда я закрывала собранные сундуки и готовила дорожную одежду, Кристина пришла ко мне в спальню в ночной рубашке и босиком.
