– Иди одеваться, дитя. Нам нужно готовиться к отъезду.
Я обернулась к ней и увидела жаркий румянец у нее на щеках и лихорадочный блеск в глазах. Мое сердце сжалось, словно его сдавил невидимый кулак. Я не закричала только потому, что мне надо было сохранять спокойствие ради нее, моей девочки.
– Мама, – прошептала она. – У меня болит голова.
У меня дрожат руки, и ты сам увидишь, что строчки размыты слезами. Это самое трудное из всех писем, что я написала тебе из ссылки.
Чума пронеслась по Бергену и забрала многих, кого я любила. Мы с Кёрсти и Хеге, как могли, успокаивали нашу девочку и заботились о ней, используя все средства для исцеления, которыми обладали. Мы поили ее йенским сиропом, не обращая внимания на предупреждения Амвросия, который входил в комнату с закрытым лицом и советовал нам отойти от Кристины. Но как мы могли ее бросить? Я не могла допустить, чтобы моя девочка умерла в одиночестве. Мы держали ее горячие руки и рассказывали ей истории о младенце Иисусе. Когда пришло ее время, черные бубоны на маленьком теле раздулись до чудовищных размеров, несмотря на припарки из корня лилии, но голубые глаза оставались такими же яркими, как незабудки под летним солнцем.
Она видела далеко-далеко. Дальше, чем любая смертная душа.
– Мама, младенец Иисус уже здесь, – прошептала она сухими, потрескавшимися губами. – Он со мной.
Когда все закончилось, и у меня из рук вырвали бездыханное тельце Кристины, и рыдающий муж завернул его в саван и отдал могильщикам для погребения, Хеге стало плохо. Кёрсти делала все возможное, чтобы облегчить ее страдания, но моя дорогая Хеге отошла на небеса следом за моей дочерью. Я словно выпала из мира. Пролила ли я слезы по Хеге? Не могу вспомнить, но знаю, что каждый день прикасаюсь к ее вышивке и молюсь за ее добрую душу.
Кёрсти, самая крепкая и практичная из служанок, наварила побольше сиропа из горечавки и листьев лаврового дерева из нашего сада. Она велела мне давать его Амвросию и принимать самой, когда ее не станет. Потом Кёрсти легла в постель и больше не поднялась.
Я ждала своей очереди. Но я не заболела, и Амвросий тоже не заболел. Наш дом, когда-то полный радости и смеха, превратился в обитель смерти.
Когда увезли тела Кёрсти и Хеге, Амвросий принялся меня убеждать, что нам надо как можно скорее уехать в деревню. Все дворяне уже покинули город, а простые люди умирали на улицах; по распоряжению властей дома зараженных наглухо заколачивали, и мы могли оказаться в ловушке. Но я не хотела уезжать. У меня не было желания жить. Я хотела лишь одного: быть с моей девочкой, с моей Кристиной.
Но то была воля Божья, жестокое наказание для нас с Амвросием. Поразмыслив как следует, я пришла к выводу, что Господь ниспослал нам страдания, чтобы мы поняли: наш долг – помогать ближним в беде.
В те мрачные дни в нашем бергенском доме мы прикончили весь йенский сироп, приготовленный Кёрсти. Мы зачерпывали его ложкой и буквально запихивали в себя снадобье. Возможно, именно это спасло нам жизнь; но почему только нам, а не всем остальным?
Я сварила еще больше сиропа. Наполнила все емкости и сосуды, которые нашлись в доме. Горький травянисто-цветочный запах въелся мне в кожу и, наверное, даже в кости.
– Что ты делаешь, Анна? – спросил Амвросий, растирая глаза, покрасневшие от горя и скорби по нашей Кристине. – Я тебя умоляю, жена. – Он протянул ко мне руку. – Нам надо уехать, пока не поздно.
– Нет, – ответила я, как отвечала уже не раз. – Мы останемся в городе и будем помогать людям.
Он посмотрел на меня так, словно не верил своим ушам.
– Мы врачи, и наш долг – ухаживать за больными, – сказала я.
– Но мы умрем, – хрипло прошептал он, и в его глазах мелькнул ужас.
– Значит, мы уже совсем скоро встретимся с нашей дочерью.
Вот тогда он все понял.
– Все говорили, что Кристина была похожа на меня, но это неправда, Анна. Она пошла в мать. – Его голос сорвался, и он смахнул со щеки одинокую слезинку. – Хорошо, Анна, жена моя. Я остаюсь, – тихо произнес он, смирившись с моим решением.
