Ведьмы с Вардё полностью

Ингеборга проснулась в вонючей ведьминой яме, в кромешной тьме, прижимаясь к своей беременной матери. Это был только сон. Они такие же птицы, как блохи, что кусают ее грязную кожу. К тому же Кирстен не было с ними, а ее мать уже давно не проявляла нежности и любви к младшей дочери. Ингеборга задушила рыдания, рвущиеся из груди, и снова закрыла глаза. Возьмите меня обратно. Обратно в небо с сестрой и мамой. Где мы все вместе, где мы свободны. Но она не сумела вернуться в тот сон. Она потеряла свою птичью сущность, свою семью и свободу.

Говорят, что даже в самую темную, самую страшную ночь всегда есть проблеск света, потерянная звезда, серпик луны, зажженная свеча.

Моим лучиком света стала Кирстен Иверсдоттер.

Я помню тот вечер, когда ее привезли в крепость. Я вернулась к себе после допроса новых узниц. Кирстен сидела за столом и жадно хлебала рыбный бульон, который ей дала Хельвиг.

Служанка наблюдала за девочкой с другого конца комнаты, скрестив руки на груди и неодобрительно щурясь.

– С ней что-то неладно, – сказала мне Хельвиг громким шепотом.

Кирстен явно услышала ее слова и застыла, не донеся ложку до рта. Она посмотрела прямо на меня, словно Хельвиг и не было в комнате.

Именно тогда я впервые рассмотрела ее лицо; сходство поразило меня как удар молнии. Я отшатнулась и безотчетно схватила Хельвиг за руку.

– И глаза у нее тоже странные, нечеловеческие, – прошептала Хельвиг, неверно истолковавшая мою реакцию.

Я отпустила ее руку, смутившись, что потеряла самообладание.

– Что за вздор?!

Хельвиг пристально на меня посмотрела.

– Я вас предупреждала, фру Анна, что вам лучше не ввязываться в это дело. До добра оно не доведет.

– У меня нет выбора, Хельвиг, – хмуро ответила я, не сводя глаз с Кирстен, которая продолжала есть бульон.

Я подошла к ней и мягко проговорила:

– Не бойся, Кирстен. С тобой не случится ничего плохого. Я о тебе позабочусь.

Она снова подняла голову, и ее облик пронзил мне сердце. Как такое возможно?

Те же огромные голубые глаза, те же длинные черные ресницы, словно нарисованные на белой фарфоровой коже. На носу – та же россыпь веснушек, и я почему-то была уверена, что их ровно двадцать пять штук. Те же ярко-рыжие кудряшки. Те же чуть выступающие вперед зубы. Точно, как у Кристины.

Эта дочь бедного рыбака, Кирстен Иверсдоттер, и моя погибшая девочка были похожи как две капли воды. Единственное отличие: возраст. Кристина умерла в восемь лет. Мне сказали, что Кирстен двенадцать. Для двенадцати лет она была очень высокой, хотя лицо у нее оставалось еще совсем детским.

– Они убили мою овечку, – сказала она со слезами на глазах. – Они убили Захарию.

– Овцы и предназначены для того, чтобы их убивали, – ответила я.

Ее обескуражили мои слова. Она перестала есть и уставилась на меня открыв рот.

– Agnus Dei, – сказала я, присев рядом с ней.

– Что это значит?

– Это значит «Агнец Божий» в переводе с латыни, языка нашей церкви. Так иногда называют Иисуса Христа. Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis. Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, помилуй нас[20]. Ради нас Он отдал свою жизнь.

Кирстен положила ложку на стол и вытерла рот рукавом.

Надо будет ее научить пользоваться салфеткой.

– Захария отдала за меня свою жизнь? – спросила она, хмуря лоб. – Но она так кричала, когда ее убивали. Мне кажется, она не хотела умирать.

– Иисус тоже не хотел умирать, но принял смерть, чтобы спасти всех нас.

Мне так хотелось к ней прикоснуться, чтобы убедиться, что она настоящая. Живое воплощение моей Кристины, с бьющимся сердцем. Кость от кости и плоть от плоти.

В первую ночь в моем бараке Кирстен легла спать на топчане вместе с Хельвиг. Но посреди ночи служанка меня разбудила.

– Она ходит кругами, и глаза у нее открыты. Но она как будто меня и не слышит, когда я говорю ей вернуться в постель, – сообщила она. – Мне это не нравится, фру Анна. Очень не нравится.

Когда мы вернулись в большую комнату, Кирстен ходила вокруг очага в одной белой ночной рубашке. Ее босые ноги почернели от грязи. Мое бедное сердце словно пронзили копьем, ибо я вспомнила о том страшном утре, когда Кристина пришла ко мне в спальню. В памяти всплыли ее последние слова, сказанные перед тем, как ее охватил жар. Мама, у меня болит голова.

Я сразу же поняла, что происходит. Было ясно как день, что Кирстен страдает хождением во сне. Будучи женой врача, я не раз наблюдала такие симптомы.

– У нее лунатизм, – сказала я.

Хельвиг хмуро уставилась на меня.

– Уж не знаю, что это такое. По мне, так она одержима дьяволом!

– Вовсе нет, – возразила я. – Это известный недуг. Не такое уж и редкий. Она просто ходит во сне.

– Но глаза-то у нее открыты, фру Анна! Вы посмотрите на них!

Широко распахнутые глаза Кирстен смотрели куда-то вдаль или вглубь, как глаза ныряльщика, открытые под водой.

– Я ее разбужу. Ничего страшного не происходит, – сказала я.

Хельвиг покачала головой.